Септуагинта и Вульгата-6.2

Одним из важных мероприятий по укреплению православия и стал Константинопольский Собор 381 года, который в конце концов и папский Рим признал за Второй Вселенский.

А Никео-Цареградский Символ Веры до сих пор является стержнем «правой веры», при всех недочетах его формулировок. Святой Дух, исходящий от Отца, что является основным его догматическим свойством, впервые стал проговариваться в этом Символе Веры, наряду с Безначальным Отцом и Единородным Сыном, в чем безсмертная заслуга Святителя Григория Богослова.

За тот краткий период, когда с подачи Императора Феодосия он был Константинопольским архиепископом и председателем Собора, Григорий смог преодолеть сопротивление большей части еще вчера арианствующего епископата и утвердить Никео-Цареградский Символ.

Хотя сам всю оставшуюся жизнь переживал, что Святой Дух там открыто не назван Богом:

«На Соборе слова из Никейского Символа "И в Духа Святого" были существенно расширены:

"И в Духа Святого, Господа Животворящего, от Отца исходящего, со Отцом и Сыном споклоняемого и сславимого, вещавшего через пророков".

Однако в этих словах нет ни прямого утверждения о Божестве Святого Духа, ни утверждения о "единосущии" Духа Сыну и Отцу.

[Греческое слово kyrios, "Господь" не есть синоним слова "Бог": оно является лишь почетным титулом и означает "господин". О Сыне Божием в Символе веры сказано "Бога истинна от Бога истинна.., единосущна Отцу", о Святом Духе этого не сказано].

Отвергнув ересь пневматомахов-духоборцев и признав Духа равным Отцу и Сыну, участники Собора все же не пошли на то, чтобы внести утверждение о Божестве Святого Духа в Символ, чего, по-видимому, добивался Григорий»[1].

[О раскрытии тайны Троицы в истории

И здесь просто необходимо сказать о том, как сам Григорий понимал постепенное раскрытие в историческом времени тайны Божественной Троицы – единого Бога.

«Размышляя о том, как тайна Троицы раскрывалась в истории, Григорий выдвигает идею постепенного развития церковной догматики, которое происходит благодаря тому, что он называл "прибавлениями" ‒ то есть благодаря постепенному уточнению и обогащению богословского языка.

Уже в ветхозаветные времена Бог открывался человечеству, однако ключевым моментом откровения было единство Божества, которое утверждалось в противовес языческому многобожию; поэтому объектом откровения был Бог Отец.

Новый Завет открыл человечеству Сына, а "нынешний" период является эрой действия Духа Святого, когда догматические истины получают свое окончательное выражение.

Итак, Григорий не считает, что новозаветное откровение исчерпало все богословские проблемы и что, следовательно, ответ на любой вопрос можно найти в Священном Писании Нового Завета.

Напротив, Новый Завет ‒ лишь один из этапов "восхождения" христианского богословия ‒ "восхождения от славы в славу", которое, как он убежден, продолжается в его времена и будет продолжаться до скончания века: …

"Ибо дело вот в чем.

Ветхий Завет ясно проповедовал Отца, Сына же более затемненно.

Новый Завет явил Сына и дал намек на Божество Духа.

Ныне пребывает с нами Дух, давая нам более ясное видение Себя.

Ибо было небезопасно, прежде, чем исповедано Божество Отца, ясно проповедовать Сына, а прежде, чем признан Сын, ‒ чтобы сказать нечто более дерзкое, ‒ обременять нас Духом Святым, дабы мы не утратили все силы, словно отягощенные чрезмерным количеством пищи или устремившие еще слабое зрение на солнечный свет.

Напротив, постепенными прибавлениями и, как говорит Давид, восхождениями, и продвижениями от славы в славу и преуспеяниями, озарит просветляемых свет Троицы...

Прибавлю к сказанному и то, что, может быть, уже приходило на ум другим, я же считаю это плодом собственного размышления.

У Спасителя даже после того, как он наполнил Своих учеников многими учениями, было нечто, о чем Он говорил, что ученики не могли тогда вместить этого.., из-за чего Он и скрывал это от них.

А еще Он говорил, что мы всему будем научены Духом.

Одним из этого я считаю и само Божество Духа, ясно открытое напоследок, когда уже благовременным и удобоприемлемым стало это знание...

Так думаю об этом я, так хотел бы, чтобы всякий, кто мне друг, чтил Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого ‒ три личных свойства, но единое Божество, нераздельное в славе, чести, сущности и царстве…"

Этот важнейший для понимания всей истории христианского богословия текст содержит несколько ключевых идей.

1) Откровение Божие, начавшееся в ветхозаветный период, не окончилось Новым Заветом, но продолжается в наши дни.

2) Откровение происходит не путем принуждения, но путем убеждения, для чего и необходима определенная тактика со стороны Бога-Педагога [Детоводителя].

3) Тактика эта заключается в том, что откровение совершается постепенно и поэтапно, путем раскрытия и все более полного уяснения тех или иных догматических истин.

4) Библия не является последним словом христианской догматики, но лишь определенным этапом ее развития.

5) Сам Христос не сказал в Евангелии всего, что необходимо знать христианину о Боге: Христос продолжает открывать Бога людям через посредство Духа Святого, то есть новозаветное откровение продолжается в Церкви.

Таково динамичное понимание Григорием развития православной догматики и поэтапного откровения в истории тайны Троицы.

Подчеркнем: речь у него не идет о введении новых догматов, но о постепенном все более полном раскрытии тех догматов, которые в виде "намека" (hypodeixis) содержатся в Писании.

Григорий выразил здесь традиционную для восточно-христианского богословия идею Священного Предания Церкви как главного источника веры.

Восточное богословие не знало того противопоставления Писания и Предания, которое впоследствии станет краеугольным камнем западной схоластики.

В восточном понимании Писание есть часть Предания:

Писание выросло из Предания и отражает определенную стадию развития Предания ‒ развития, которое на этой стадии не закончилось.

Уже Ириней Лионский подчеркивает первенство Предания: он говорит о новозаветном Писании как письменно зафиксированной проповеди апостолов, которые сначала проповедовали устно.

Ириней решительно отвергает претензии гностиков на обладание тайным знанием, однако в противовес им выдвигает не принцип "sola Scriptura", но принцип верности "Преданию, которое происходит от апостолов и сохраняется в церквах через преемства пресвитеров".

В сущности, Григорий Богослов говорит о том же, впрочем, он делает акцент не на "сохранении" Предания, но на его развитии, обогащении.

"Тайное знание", то есть учение Христа, не вошедшее в новозаветный канон, не является выдумкой гностиков: оно существует, но существует не у них, а в Предании Церкви.

Именно Церкви вверил Христос это знание, и именно в опыте Церкви, в ее богословии продолжают раскрываться фундаментальные истины христианской веры.

Что же касается Писания, то в нем, по мнению Григория, догматические истины уже заложены: надо только уметь их распознавать.

Григорий предлагает такой метод чтения Писания, который можно назвать "ретроспективным": он заключается в том, чтобы рассматривать тексты Писания исходя из последующего Предания Церкви и идентифицировать в них те догматы, которые более полно сформулированы в позднейшую эпоху.

Такой подход к Писанию является основным в патристический период. Не только новозаветные, но и ветхозаветные тексты, как считает Григорий, свидетельствуют о Троице…

Итак, Библию следует читать в свете тринитарного догмата и в контексте всего догматического предания Церкви.

Свт. Григорий Богослов

В IV веке и православные, и ариане прибегали к текстам Писания для подтверждения своих богословских установок. В зависимости от этих установок, к одним и тем же текстам прилагали разные критерии и толковали их по-разному.

Для Григория существует один критерий правильного подхода к Писанию: верность Преданию Церкви.

Только то толкование библейских текстов легитимно, считает Григорий, которое основывается на церковном Предании: всякое другое толкование ложно, так как "окрадывает" Божество.

Вне контекста Предания библейские тексты утрачивают свою догматическую значимость.

И наоборот, внутри Предания даже те тексты, которые не выражают прямо догматические истины, получают новое осмысление.

Христиане видят в текстах Писания то, чего не видят не-христиане.

Православным открывается то, что остается сокрытым от еретиков.

Тайна Троицы для последних остается под покрывалом, которое снимается только Христом, и только внутри Церкви»[2].

Как видим, богословие каппадокийцев, и прежде всего самого Григория Богослова, – это гимн свободе человеческого ‒ благочестивого, но динамического ‒ проникновения в Божественные тайны. Застой здесь не приемлем, и может стать, при внешнем благочестии, изменой самому духу Православия.

Отметим также, что уже в наше время продолжателем Каппадокийской традиции предпочтения Предания Писанию был св. Силуан Афонский: «Жизнь Церкви он сознавал, как жизнь в Духе Святом, и Священное Предание, как непрерывающееся действие Духа Святого в Церкви.

Предание, как вечное и неизменное пребывание Духа Святого в Церкви, ‒ есть наиболее глубокая основа Ее бытия, и потому Предание объемлет собою всю жизнь Церкви настолько, что и самое Священное Писание является лишь одною из форм его»[3].

С обратной точкой зрения мы столкнемся, когда ближе ознакомимся с богословскими взглядами блаж. Иеронима].

А может быть, Дух всему причиной…

Похоже, что даже та уступка, которую совершило соборное большинство епископов точке зрения Григория Богослова на Божество Святого Духа, настолько встала им «поперек горла», что ближайшей целью этого большинства стало не уточнение догматов, а изгнание Григория с Константинопольского престола под любым благовидным предлогом. Вскоре им это и удалось.

Питавшего отвращение к склокам и нестроениям Богослова удалось склонить к «добровольной отставке», которую по собственной просьбе Григория и утвердил император Феодосий.

Григорий Богослов покидает Константинополь

Но сам Григорий прекрасно понимал истинные причины своего «исхода из Константинополя», о чем читателю известно по его поэме «О злых епископах», приведенной в главе третьей. «Итак, зависть епископов и твердое исповедание Григорием Божества Святого Духа послужили, как он считает, причиной его отставки: …

Только что возведен я на престол, как наутро уже сведен с престола!

Найдет ли кто хотя бы ложную причину этого?

Христос, осмелюсь сказать то, что у меня на сердце.

Завидуют они моим подвигам и камням, которые в меня метали;

А может быть, Дух всему причиной,

скажу ясно ‒

Дух как Бог,

слышите ли? Скажу снова:

"Ты мой Бог!"

И в третий раз возглашу:

"Он ‒ Бог!"

Бросайте, цельтесь в меня камнями.

Стою непоколебимо, как мишень истины,

Презирая свист и слов, и стрел»[4].

Видимо, мы не слишком ошибемся, если реконструируем Символ веры, каким желал его видеть Свт. Григорий Богослов, ‒ то есть «симметричным» относительно все трех ипостасей Единой Троицы, ‒ в следующем виде:

И во единаго истинного Бога Духа Святаго…

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.

Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята, и Марии Девы вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна.

И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию [нет и] не будет [несть] конца.

И во [единаго истинного Бога] Духа Святаго, Господа животворящаго, Иже от Отца исходящаго, [единосущна Отцу], Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.

Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

Исповедую едино крещение во оставление грехов.

Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь.

Честно говоря, странно, что уже при полной победе и торжестве православия, Святой Дух, о котором сам Господь Иисус Христос сказал: «Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» [Мф. 12:31-32] до сих пор включен в Символ веры в таком «урезанном виде».

Неудивительно, что Владимир Лосский не без скорби говорит о том, что современный человек, приступая к истолкованию Божественных истин, «должен иметь мужество мыслить, ибо нельзя же безнаказанно играть в младенца»[5].

В малую же любовь большинства епископов тех времен к Григорию Богослову поверить легко. Трудно любить человека, который в своем четвертом богословском слове, связывая само понятие Бога-Сына ‒ Бога-Слово с областью домостроительства Пресвятой Троицы, говорит, как о чем-то вполне для всех очевидном, что:

«Сын есть Логос, ибо, оставаясь единым с Отцом, Он Его открывает, Сын дает определение Отца: “Итак, Сын и есть краткое и простое выражение природы Отца”»[6].

Действительно – кратко и просто. Странно, что сами не догадались.

Понятно, почему Григорий не усидел долго в архиепископах Царьграда.

Шибко умных нигде не любят.

«Вместе со своим другом Максимом Киником…»

И все же Троичность Единого Божества – главное отличие христианства от всех «религий» ‒ была, пусть прикровенно, но включена в Символ Веры. А в характеристике Царства Христа – пусть хотя бы в греческом варианте ‒ на все времена было обозначено: «нет этому Царству конца. И не будет!». ‒ На зло врагам, как говорится.

Причем, повторим, даже такая формула Символа стоила Григорию Богослову большой крови. Представьте только, его самого обвиняли на Соборе в неправославных взглядах!

И ‒ тут мы возвращаемся к «нашему главному герою» – одним из таких обвинителей был и присутствующий на Соборе Иероним Евсевий Стридонский.

Как отмечает протопресвитер Иоанн Мейендорф в разделе «Введения в святоотеческое богословие», посвященном латинским отцам Церкви:

«В 381 году он [Иероним] находится в Константинополе, где происходит Второй Вселенский собор. Вместе со своим другом Максимом Киником он полемизирует со свт. Григорием Богословом, обвиняя его в недостаточно православных взглядах»[7].

На последней фразе стоит остановиться.

Протоиерей барон Иоанн Мейендорф не уточняет, откуда он взял сведения о дружбе Иеронима с Максимом Киником, но, по косвенным сведениям, можно допустить, что такой факт имел место.

А вот самый момент дружбы Иеронима с Максимом Киником уже имеет прямое отношение к внутренним причинам, толкнувшим, в конечном итоге, творца Вульгаты к поискам еврейской мудрости. Человек, именуемый Максимом Киником сыграл жестокую неблаговидную роль в жизни Святителя Григория Богослова

Григорий Богослов и Максим Киник

В Константинополь через Сасимы

На Константинопольскую кафедру Григорий Богослов был настойчиво приглашен в начале 379 года – для разборки с арианами и вопреки собственному желанию.

Душа у Григория была утонченная и нежная, и мало пригодная к административной деятельности. Более всего любил он уединение и размышлении о Боге-Троице, в них-то он и продвинулся далее всех предшествующих ему великих отцов.

А вот «генеральских» черт характера, в полном объеме имевшихся у его старшего друга Василия Великого, Григорию явно не хватало. Их отсутствие и стало, в частности, причиной того, что в свое время Григорий поддался на настоятельную просьбу Василия Великого – архиепископа Кесарии Каппадокийской ‒ стать епископом в городке Сасими. Это жуткая «дыра» в пустынной местности, на перекрестке трех дорог, трех ветров, но зато «Сасимский удел» расширял границы архиепископии Василия Великого.

В некотором смысле это была «подстава» со стороны Василия Великого, который не мог не понимать, что утонченная натура мыслителя-аристократа Григория и часа не выдержит в Сасимах[8]. Действительно, после хиротонии и беглого взгляда на пыльные и унылые окрестности столицы своего епископства, Григорий немедленно уехал оттуда, не совершив там ни одного священнодействия.

«По-видимому, это было действительно весьма непривлекательное место, особенно для такого утонченного интеллектуала. Вот как он описывает Сасимы в своей автобиографии:

“На большой дороге, пролегающей через Каппадокию, есть место обычной остановки проезжих, с которого одна дорога делится на три, место безводное, не произращающее и былинки, лишенное всех удобств, селение ужасно скучное и тесное.

Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пытки, цепи; а жители ‒ чужеземцы и бродяги. Такова была церковь в моих Сасимах!

Стихотворение, в котором св. Григорий пересказывает жизнь свою”.

Такого рода подробности показывают нам наших святых отцов в их человеческом облике, с их слабостями и недостатками. Если их терпел Господь и даже прославил за их истинные таланты и добродетели, то, может быть, Он и нам простит наши слабости!»[9]

Григорий так и не смог простить Василию этого своего назначения, и дружеские отношения были фактически прерваны до самой смерти Василия. Продолжая в глубине души любить и чтить своего старшего друга, Григорий пережил его смерть как страшную личную трагедию и откликнулся на нее своим знаменитым «Словом о Василии Великом»:

«Впоследствии, уже будучи на покое, Григорий напишет в память Василия Великого Надгробное Слово [Слово 43] ‒ одно из лучших своих творений. Оно станет не только памятником самому Василию, но и свидетельством окончательного примирения между двумя людьми, чья дружба не раз подвергалась суровым испытаниям»[10].

При этом епископство в Сасимах, как оказалось, поставило жирный крест на церковной карьере Григория. По 15 правилу Никейского Собора, епископ не имел права самочинно переходить с кафедры на кафедру.

И хотя это правило постоянно нарушалось, но именно оно было «вменено» врагами Григорию на Втором Вселенском Соборе, – а в епископате его, напомним, не любили многие, – для смещения с поста архиепископа Константинополя.

Понятно, что будь на его месте другой человек, то, опираясь на поддержку Императора Феодосия, по желанию которого Григорий и занял этот пост, тот бы «построил» этот епископат так, что и думать бы забыл о бюрократических «тонкостях».

Но, увы, не таким человеком был Григорий Богослов: он предпочел для мира церковного оставить и полюбившийся ему Константинополь и горячо полюбивший Григория православный народ Константинополя. А свое отношение к случившемуся отразить в уже известной нам «поэме о злых епископах».

Вполне вероятно, что-то похожее Григорий и ожидал, отправляясь в 379 году в Константинополь и с большой неохотой покидая родной Назианз, где он де-факто исполнял обязанности епископа, замещая старого отца Григория-старшего ‒ епископа Назианского.

И «ожидания оправдались»: «арианствующий» Константинополь встретил его весьма враждебно – едва не подвергнув побиению камнями.

«Слова о богословии» в храме Воскресения

Григорию досталась для служения только маленькая домовая церковь Воскресения – Анастасии по-гречески – на предоставленной ему архиепископской жилплощади. Тем не менее Григорий стал активно служить и проповедовать в Анастасии, стремительно приобретая расположение и популярность среди «религиозно-озабоченных» константинопольцев (вспомним возмущение «базарным богословием» Григория Нисского» ‒ друга Григория Богослова и младшего брата Василия Великого).

Именно там, «в скромном храме Анастасии (Воскресения), прочитал [Григорий] свои знаменитые пять “Слов о богословии”, в которых изложены основы учения каппадокийцев о Святой Троице»[11]. Константинополь сумел оценить масштаб христианско-богословской личности своего нового архипастыря.

В это время и появился на горизонте Максим Киник. Возник он начале 380 года из Александрии – «рассаднике» врагов самых выдающихся архиепископов стольного града Нового Рима, ‒ что Григория Богослова, что Иоанна Златоуста. Речь в первую очередь шла о том, какая кафедра главнее. Давали о себе знать местные «папизмы».

Вдобавок император Феодосий, начиная свой поход за Вселенское православие, призвал всех христиан Рима и окрестностей веровать «как римский папа Дамас и апостольской святости епископ Петр Александрийский». Между тем, Петр Александрийский «был убежденный сторонник никейской веры в ее “старой” формулировке, утвержденной на Первом Вселенском соборе (единосущие без упоминания трех ипостасей).

Петр считал себя единственно православным и упрекал каппадокийское богословие в компромиссности»[12].

В этом он был вполне солидарен с папой Дамасом: «Западные богословы вообще не признавали учения каппадокийцев и предпочитали старую никейскую формулировку. (Как уже обсуждалось, их понимание учения о трех ипостасях затруднялось тем, что “ипостась” переводилась на латынь как substantia, что в свою очередь мало чем отличалось от essentia, то есть “сущность”. В латинском переводе учение каппадокийцев выглядело как учение о трех сущностях, то есть трех богах)»[13].

При этом сам Император Феодосий был сторонником каппадокийцев и новоникейской веры.

«Софист он был и мастер каверз истинный…»

Максим Киник (он же, как часто пишут, «Максим Циник», что по-тамошнему одно и то же, но для русского уха «Киник» звучит более философски) объявился в Константинополе отнюдь не как агрессор, но как «униженный и оскорбленный». «Этот человек, прибывший в Константинополь из Александрии, был философом, обратившимся в христианство и стоявшим на никейских позициях.

Его прошлое весьма сомнительно: он был дважды судим, подвергнут бичеванию и изгнан из своего города. Однако Григорий узнáет обо всем этом позже: поначалу он уверен, что Максим‒ исповедник никейской веры, пострадавший за свои убеждения.

Григорий, сам будучи ритором и философом, проникся глубокой симпатией к Максиму; можно даже сказать, был им совершенно очарован»[14]. Надо сказать, что до этого Максим «сумел склонить в начале на свою сторону и самого Василия Великого, восхваляющего его в одном из своих писем»[15].

Отзывчивый и доверчивый Григорий Богослов принял «изгнанника и скитальца» как родного. Крестил его, кормил за собственным столом и даже сочинил и произнес в честь высокого гостя приветственное слово. Заметим, что, «кося под философа», Киник волос не стриг, что было весьма непривычно для Рима хотя бы и Нового, к тому же носил белый плащ, что также, по его мнению, создавало философский имидж.

Таким образом, приблудный Максим неожиданно стал лучшим другом кандидата в столичные архиереи. Прямо по Высоцкому: «он был мне больше чем родня, он ел с ладони у меня».

В «Похвальном Слове философу Герону [Максиму], возвратившемуся из изгнания», Григорий не скупится на похвалы человеку, сочетающего, на его взгляд, мудрость философа с ревностью христианина:

«Приди же, о превосходнейший и совершеннейший из философов, прибавлю даже ‒ и из свидетелей истины! …

Ты преуспел в добродетели ‒ как в созерцательной, так и в деятельной, ибо философствуешь по-нашему в чуждом для нас облике,

а может быть, и не в чуждом, поскольку длинные волосы назореев и освящение головы, которой не касается расческа, суть как бы закон для жертвенников…

Приди ко мне, философ, мудрец... и собака [греческое слово "киник" (циник) созвучно слову kyōn (собака)] не по бесстыдству, но по дерзновению, не по прожорливости, но по умеренности, не потому, что лаешь, но потому, что охраняешь доброе, бодрствуешь в заботе о душах, ласкаясь ко всем, которые близки тебе в добродетели, и лаешь на всех чужих...

Приди, я увенчаю тебя нашими венцами и провозглашу громким голосом..!»[16].

Но вдруг выяснилось, что Григорий, по своей доверчивости, пригрел на груди змею подколодную. В одну непрекрасную ночь, когда Григорий лежал тяжко больной в своих палатах, прибывшие без лишней помпы из Египта епископы и клирики стали производить обряд пострижения Максима Киника в архиепископы Константинополя прямо в домовой Церкви Святителя Григория, в его Анастасии.

Каким-то образом это стало известно простому константинопольскому люду и собравшаяся толпа в шею выгнала из храма и посланцев солнечного Египта, и «недопостриженного» архиепископа Максима Киника. «Недопостриженного» в данном случае имеет двойной смысл: во-первых, кажется, действительно недостригли, а во-вторых, говорят, длинные и позлащенные кудри философа вообще оказались париком.

Пришлось окончить церемонию пострига в доме некоего флейтиста. Но что характерно, в статье о Максиме Кинике в Википедии, где приводятся в том числе и указанные здесь факты, тот назван тем не менее «архиепископом Константинопольским в период с начала лета 380 года по июнь 381 года, соперничавшим за константинопольскую кафедру с Григорием Богословом».

Смертельно обиженный и оскорбленный в лучших чувствах Григорий отозвался на это: «как собаку остригли». А затем развил эту мысль в целой главке своей поэмы о жизни.

В ней вчерашний «Назорей» превратился в подобие шелудивого пса, недостриженного египетскими проходимцами:

«Так вот, тогда женоподобный муж один

Жил в городе ‒ египетское пугало,

Щенок, собака, попрошайка уличный,

Бездарное и злобное чудовище:

Себе он завивал и красил волосы,

Преображая сам себя

(недаром же Вторым творцом искусство называется).

Обычно это только жены делают

(И это их натуре соответствует),

Теперь и мы, для вида философского.

Пускай же мудрый муж отныне красится!

Не вечно ж этим хитроумным женщинам

Быть первыми в соблазне и смазливости! …

Что удивляет в нынешних философах,

Так это то, что внешне (да и внутренне)

Они ‒ двуполы самым жалким образом,

Жезлом ‒ мудрец, а завитками ‒ женщина…

Довольствоваться малым ‒ не его удел.

Имея нюх исправный, глаз наметанный

(Не назовешь ведь бестолковым план его),

Он с кафедры замыслил низложить меня ‒

Меня, кто видел в чести патриаршества

Лишь средство паству наставлять на верный путь.

Он был лукав настолько, что свой замысел

Решил с моей же и исполнить помощью!

Софист он был и мастер каверз истинный,

А я далек от козней мира этого;

Мне дорого уменье мудрость выразить,

В другом заметить это, коль дано ему,

И суть узреть в Писаниях Божественных…»[17]

«Кто сам верен, тот всех доверчивее»

К некоторому моему удивлению, история злоключений Григория Богослова с Максимом Киником на века сохранилась в церковном предании как Второго, так и Третьего Рима.

Преп. Серафим Саровский

В отличие от наших образованных и просвещенных времен, на «безграмотной Руси» ее знали все, свидетельство чему эпизод из жизни преп. Серафима Саровского, который привел настоятель Высокогорской пустыни архимандрит Антоний, впоследствии наместник Свято-Троице-Сергиевской Лавры и духовник митрополита Филарета Московского[18]:

«Засим рассказал он [батюшка Серафим], как некоторые укоряли святого Григория Богослова, за то, что приблизил он к себе Максима Циника[19].

Но святитель [Григорий] сказал: “Един Бог ведает тайны сердца человеческого, а я видел в нем обратившегося от язычества в христианство, что для меня – велико”».

Пути Максима и Иеронима

Между тем Максим бежал из Константинополя сначала в Александрию к архиепископу Тимофею I, брату скончавшегося к той поре «апостольской святости» Петра, требуя помощи в восстановлении своих «константинопольских прав», но понимания не встретил, хотя есть основательное мнение, что «недопострижение» Максима было произведено именно по инициативе покойного Петра.

Затем Циник пытался «качать права» у самого императора Феодосия в Фессалониках, с заранее очевидным «успехом». И наконец, не сразу, но встретил определенное понимание у папы Дамаса и некоторых западных епископов. Но на Константинопольский престол попасть Максиму не удалось, ‒ слишком громкую огласку имел прецедент. А недостоинство Максима как епископа было даже отмечено в Актах Второго Вселенского Собора.

Тем не менее в Риме некоторое время на него делали определенную ставку, и в этом, вполне возможно, мог сыграть свою роль Иероним Стридонский, которого могли сблизить с Максимом «староникейские взгляды». «Староникейцы» обвиняли каппадокийцев в тритеизме, то есть троебожии.

На непонятные ему «ипостаси» каппадокийцев Иероним жаловался в письмах папе Дамасу еще из Антиохии, перед поездкой в Царьград, «и эти письма Иеронима к папе Дамасу в высшей степени интересны как одно из самых ранних признаний примата Римского престола в управлении Вселенской церковью.

"Между тем как дурной сын расточил отцовское достояние, только у вас одних это наследие сохраняется неприкосновенным. У вас земля, тучная удобрением, приносит сторицею плод от чистоты Господнего семени.

Здесь (на Востоке) пшеница, брошенная в борозды, вырождается в плевелы и овес.

Теперь на Западе восходит солнце правды, на Востоке же оный павший Люцифер выше звезд воздвигает свой трон.

Вы – свет мира, вы – соль земли, вы – сосуды золотые и серебряные: здесь же сосуды глиняные и деревянные, которые ждут железного жезла и вечного пламени...

Знаю, что на этом камне [кафедре Петра] зиждется церковь; и кто ест агнца вне дома сего – тот нечистый; и, если кто не будет в ковчеге Ноевом – погибнет среди бурных вод потопа".

Поразительны также слова:

"Если прикажете, пусть будет составлен новый Символ, вместо Никейского, пусть мы, правоверные, исповедуем (Христа) одними и теми же словами вместе с арианами".

Дальше этого в признании решающего голоса папы идти было почти невозможно»[20].

Так что дружба Иеронима с Максимом Киником вполне могла иметь место, также могла иметь место критика Иеронимом взглядов Григория Богослова, с Максимом или без. Поскольку тонкости богословской мысли Григория Богослова были, похоже, равно недоступны и тому и другому.

И это, в частности, говорит о богословском уровне Иеронима. Он, видимо, чувствовал превосходство Григория Богослова, но признать не хотел. Полемизировал…

Блаженный Иероним о знаменитых мужах

Характерно, что в своей книге «О знаменитых мужах» [есть в инете в современном и дореволюционном переводах], где в 135 главах, или скорее главках, изложены краткие сведения о знаменитых на взгляд Иеронима мужах – от апостола Петра до самого Иеронима, в главах 116, 117, 127 и 128 приведены данные о героях нашего повествования Василии Великом, Григории Богослове, Максиме Кинике и Григории Нисском. Они достаточно лаконичны, так что позволю себе привести их:

«Глава 116. ВАСИЛИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

Василий, епископ Кесарии Каппадокийской, города, который прежде назывался Мазака, сочинил превосходные, старательно написанные книги: "Против Евномия", "О Святом Духе", девять проповедей "Шестоднев", "Об аскетизме" и короткие трактаты на различные темы.

Умер в царствование Грациана.

Глава 117. ГРИГОРИЙ НАЗИАНЗИН

Григорий, епископ Назианзинский, один из лучших ораторов и мой наставник в Священном Писании, сочинил труды, насчитывающие в общей сложности тридцать тысяч строк, среди которых книги о смерти его брата Кесария, "О милосердии", "Похвала Маккавеям", "Похвала Киприану", "Похвала Афанасию", "Похвала Максиму, философу, вернувшемуся из изгнания". Однако последнюю работу иногда подписывают псевдонимом Герона, т.к. есть другая работа Григория, в которой он корит того же самого Максима.

Как будто нельзя одного и того же человека хвалить за одно и ругать за другое.

В числе других его произведении ‒ написанная гекзаметром книга, содержащая дискуссию о девственности и браке, две книги "Против Евномия", одна книга "О Святом Духе", одна против императора Юлиана. По характеру речи он имеет сходство с Полемоном.

Благословив своего преемника на епископство, Григорий удалился, жил монашеской жизнью и умер три или более лет тому назад в царствование Феодосия.

Глава 127. МАКСИМ [КИНИК]

Максим, философ, родился в Александрии, был посвящен в сан епископа в Константинополе и впоследствии низложен.

Написал выдающееся произведение "О вере" против ариан и передал его императору Грациану в Медиолане.

Глава 128. ГРИГОРИЙ НИССКИЙ

Григорий, епископ Ниссы, брат Василия Кесарийского, несколько лет тому назад прочитал Григорию Назианзину и мне книгу против Евномия.

Говорят, он написал еще много других произведений и продолжает писать».

Справедливость требует признать, что Григорию Богослову, как «наставнику автора в Священном Писании», в приведенных главках уделено бóльшее число строк, чем иным в остальных трех. Но часть текста в 117 главе занимает своего рода апология «философа Максима, вернувшегося из изгнания»: «Как будто нельзя одного и того же человека хвалить за одно и ругать за другое».

В остальном же, сведения о Максиме философе по объему совпадают с биографическими данными о таких крупнейших фигурах, как Василий Великий и Григорий Нисский. А по сравнению с таковыми о Григории Нисском являются даже более комплиментарными: «выдающееся произведение "О вере"».

Создается впечатление, что разница масштабов личностей, когда прошло уже более десяти лет с описываемых событий, так и осталась недоступной для блаженного Иеронима.

Похоже, безуспешность выступлений против слишком умного Григория Богослова – все же на Соборе восторжествовала точка зрения Григория ‒ вызвала глухое раздражение Иеронима на «греческую мудрость», и без того явно видимое из его письма папе Дамасу.

Под крыло к папе Иероним и отправился в Рим как раз к Римскому Собору 382 года.

Продолжение следует

[1] Митр. Иларион (Алфеев). Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава I. Раздел «II Вселенский Собор. Отстранение Григория». Есть в инете. Очень содержательная, просто замечательная книга, основанная на оригинальных трудах Григория Богослова, и удостоенная высокой оценке со стороны митр. Антония Сурожского. Есть в инете.

[2] Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава 3. Раздел «Раскрытие догмата в истории».

[3] Софроний (Сахаров), схиархимандрит. Преподобный Силуан Афонский. - 3-е изд. - СТСЛ, 2011. С. 96.

[4] Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава 1. Раздел «II Вселенский Собор. Отстранение Григория».

[5] Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. – М., 1991. С. 231

[6] Лосский В.Н. Там же. С. 226.

[7] Мейендорф И., прот. Введение в святоотеческое богословие. /Пер. с англ. Л. Волохонской. Изд. 4-е, испр. и доп. - Киев: храм прп. Агапита Печерского, 2002. С. 217. Есть в инете.

[8] Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава 1. Раздел «Епископская хиротония».

[9] Мейендорф И. Введение в святоотеческое богословие. С. 159.

[10] Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава 1. Раздел «Епископская хиротония».

[11] Введение в святоотеческое богословие. С. 160.

[12] Там же.

[13] Введение в святоотеческое богословие. С. 161.

[14] Жизнь и учение св. Григория Богослова. Глава 1. Раздел «Константинополь. Максим-циник».

[15] Священноисповедник еп. Никодим (Милаш). Правила Святых Апостолов и Вселенских соборов с толкованиями. Правило 4 Второго Вселенского Собора, Константинопольского - О Максиме Кинике, и о произведенном им безчинии в Константинополе. Есть в инете.

[16] Григорий Богослов, свт. Слово 25. Здесь приведен лишь очень краткий отрывок.

[17] Григорий Богослов, свт. De vita sua. Стихотворение, в котором св. Григорий пересказывает свою жизнь. /Перевод с древнегреческого иерея Андрея Зуевского. – М., 2010. С. 69-71.

[18] Вениамин (Федченков), митр. Всемирный светильник. Житие преп. Серафима, Саровского чудотворца. Изд. 4. – М., 2010. С. 194-195.

[19] Тот сначала жил у Григория в его доме, а потом обманом старался захватить престол его. Тогда Григорий удалил его от себя и в оправдание сказал: «Кто сам верен, тот всех доверчивее». – Прим. митр. Вениамина.

[20] Диесперов А. Блаженный Иероним и его век. Гл. V. Есть в инете.