В исследованиях, посвящённых севастопольскому этапу жизни и творчества Толстого, до сих бытует очень спорная концепция развития взглядов писателя на ход событий Крымской войны. Эта концепция такова. В 1854 году, с момента осады Севастополя англо-французскими и турецкими войсками, Толстой охвачен патриотическими чувствами. Восхищённый высоким духом войск Севастопольского гарнизона, он передаёт свои первые впечатления в рассказе «Севастополь в декабре месяце».
Затем будто бы наступает кризис патриотических убеждений. Решая открыть глаза обществу и правительству на бедственное положение Севастополя, Толстой работает над «Проектом переформирования армии» и над рассказом «Севастополь в мае», начинающим новый этап в его творчестве.
Получается, что между «Севастополем в декабре» и «Севастополем в мае» лежит довольно значительный промежуток времени, когда Толстой почувствовал наивность патриотического пафоса своего первого рассказа, пережил глубокое разочарование, «сбросил с себя часть предрассудков прошлого».
В действительности же дело обстояло совсем иначе. Ведь рассказ «Севастополь в декабре» Толстой писал не в декабре 1854 года, а в апреле 1855-го, когда в его мировоззрении уже совершились глубокие и необратимые перемены. Попробуем разобраться, в чём они заключались.
Эволюция взглядов Толстого с июня 1854 по апрель 1855 года требует очень пристального внимания. Недели и дни оказывались тогда важными вехами в судьбах участников обороны. Исторический характер приобретали повседневные, текущие факты. Даже «приезд курьера из Севастополя» составлял тогда, по словам Толстого, целую «эпоху в жизни». Крымская война открыла перед Толстым-художником движущуюся историю не в смене десятилетий, а в самом течении повседневности, в смене месяцев, недель и дней. Она пробудила особую остроту исторического зрения, ощущение исторического «веяния» в будничном течении повседневности.
Следует заметить, что патриотические взгляды Толстого в начале Крымской кампании напоминают тот строй мыслей и чувств, который был сперва характерен для князя Андрея Болконского. Узнав о поражении русских войск в Инкерманском сражении, Толстой 2 ноября 1854 года записал в дневнике: «Известие об этом деле произвело впечатление. Я видел стариков, которые плакали навзрыд, молодых, которые клялись убить Даненберга. Велика моральная сила русского народа».
Обратим внимание, что под «деятельной частью русского народа» Толстой подразумевает тут патриотически настроенное офицерство. Он надеется, что инкерманская трагедия разбудит патриотические чувства «верхов». Свой идеал он ищет не «внизу», не в облике «фурштатского солдатика», а там, где, по его представлениям, творится история, решающая судьбы народов и государств. Как князь Андрей в Аустерлицкой кампании, Толстой мечтает сейчас о подвиге, о славе. Он пишет в дневнике: «Есть вещи, которые я люблю больше добра, – славу». Аристократы, адъютанты при штабе армии возбуждают в нём зависть. Толстой мечтает о должности адъютанта у главнокомандующего Южной армией князя Горчакова, дальнего родственника своего отца.
В начале сентября 1854 года Толстой – активный участник и организатор общества содействия просвещению и образованию среди войск. Он автор проекта журнала «Военный листок», призванного укрепить пошатнувшийся авторитет военного руководства возбуждением духа войск «сверху», внушением солдату «правильных понятий о вещах» и «любви к монарху и Отечеству».
Официальный отказ в издании этого журнала огорчает молодого офицера, но не прекращает его реформаторских начинаний. Возникает замысел работы над проектом переформирования батарей. Толстой серьёзно увлечён теорией военного искусства, анализом стратегических и тактических замыслов верховного командования.
Вспомним князя Андрея на том этапе его жизненного пути, когда он был склонен верить в решающую силу верховных замыслов. Вот князь едет в штаб, окрылённый придуманным им проектом спасения армии. Но в глаза ему бросается беспорядок и неразбериха, царящие в войсках. Они бесконечно далеки от его идеального настроя. К нему обращается лекарская жена с просьбой защитить её от притеснений обозного офицера. Он вступается, восстанавливает справедливость, но испытывает при этом унизительное чувство: едет спасать армию, а спасает лекарскую жену. Этот контраст настолько мучителен, что князь с озлоблением смотрит на солдатскую жизнь: «Это толпа мерзавцев, а не войско».
Таким же, как князь Андрей, и Толстой приезжает 7 ноября 1854 года в осаждённый Севастополь. Картина обороняющегося города, которую он набрасывает в письме брату Сергею Николаевичу, существенно отличается от рассказа «Севастополь в декабре». Он пишет: «Дух в войсках свыше всякого описания. Во времена древней Греции не было столько геройства...». Этот настрой далёк от тематики первого севастопольского рассказа о «будничных людях, занятых будничным делом» войны.
Но вот что в этом письме примечательно. Выпадая из общей тональности, контрастируя с возвышенным миром героев Гомера, уже появляется слегка раздражающая Толстого фигура – жалкий егерь, «маленький, вшивый, сморщенный какой-то». И хотя Толстой не без иронии сообщает брату, что готов писать о подвигах этих «вшивых и сморщенных героев», ему трудно смириться с тем, что героизм может проявляться в столь негероических образах. «Болконская гордость» ещё владеет Львом Толстым. Вспомним. В «Войне и мире» князь Андрей понимает, что спас армию в Шенграбенском сражении Тушин. Но сердечным своим существом он не может признать в Тушине героя: очень уж невзрачен и прост этот «капитан без сапог», спотыкающийся о древко взятого в плен у французов знамени.
Идеальная настроенность, высокий полет мечты заставляют молодого Толстого в начале Крымской войны мучительно переживать свои и чужие недостатки. Он осуждает, например, естественный страх смерти, видит в нём непростительную слабость, упрекает себя в трусости. Он живёт как бы в двух измерениях бытия: горение духа, высокая идеальность в мечтах о спасении армии перебивается и принижается жизненной прозой. Когда читаешь дневники и письма Толстого этой поры, невольно вспоминаешь, что подобные чувства испытывал и князь Андрей в критические дни кампании 1805 года.
Пребывание Толстого на Бельбеке, вблизи от Севастополя, приводит к кризису его «аристократический» патриотизм. Толстому бросаются теперь в глаза бесчинства и вопиющие беспорядки. Он пишет «Проект переформирования армии», обличительный пафос которого нельзя не брать в расчёт, но не следует и переоценивать. Вскрывая пороки военной системы, Толстой ещё не видит «скрытой теплоты патриотизма» простых солдат. Солдат в этом «Проекте» – «существо, движимое одними телесными страданиями... ничто, кроме физической боли, не ощутительно для него... он дерётся только под влиянием духа толпы, но не патриотизма». Толстовская ирония по поводу «вшивого и сморщенного егеря», проскользнувшая в письме к брату, в «Проекте» сменяется таким утверждением: «Человек, у которого ноги мокры и вши ходят по телу, не сделает блестящего подвига».
Через два месяца Толстой зло посмеётся над самим собой, над этими словами. Они прозвучат в устах аристократа-туриста, князя Гальцина, к которому автор относится с презрением. «Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить, – сказал Гальцин, – чтобы люди в грязном белье, во вшах и с неумытыми руками могли бы быть храбры».
Но что же происходит далее?
Разочарование в деятельности «верхов» и кризис патриотических чувств Толстого – оказывается лишь этапом на пути к духовному возрождению, которое произойдет в марте-апреле 1855 года на Язоновском редуте четвёртого бастиона. Толстой попал сюда в период одного из самых мощных и длительных бомбардирований, продолжавшегося с 28 марта по 8 апреля 1855 года. Всё убеждало, что неприятель готовится к штурму севастопольских твердынь. Основной артиллерийский удар он наносил тогда по четвёртому бастиону. И «только при необыкновенном соревновании его защитников можно было сохранить оборону этого укрепления, которому более других пунктов угрожала опасность штурма. <…> В продолжение этого бомбардирования большая часть офицеров и старой опытной прислуги была перебита».
Но как бы вопреки всем ужасам войны дневниковые записи Толстого дышат радостным чувством полноты жизни: «Какой славный дух у матросов! Как много выше они наших солдат! Солдатики мои тоже милы, и мне весело с ними... Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с которыми живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он будет. <…> Боже! благодарю Тебя, за Твоё постоянное покровительство мне. Как верно ведёшь Ты меня к добру. И каким бы я был ничтожным созданием, ежели бы Ты оставил меня. Не остави меня, Боже! напутствуй мне и не для удовлетворения моих ничтожных стремлений, а для достижения вечной и великой, неведомой, но осознаваемой мной цели бытия».
Без сомнения, Толстой помнил о севастопольских солдатах и матросах, когда освещал важное в жизни Пьера Безухова событие – его пребывание во время Бородинского сражения на батарее Раевского, когда солдаты «присвоили» Пьера себе, приняли его в свою семью, а Пьер разделил с ними «общее всем, как бы семейное оживление».
Помнил он и о своём отказе быть адъютантом главнокомандующего при штабе армии, когда писал следующие строки в романе-эпопее «Война и мир»:
«– До чего... до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, — сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил.
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты»…
Толстой приступил к работе над «Севастопольскими рассказами», обогащённый важными для творца романа-эпопеи открытиями. Он понял, что ход войны и ход истории не зависит от субъективных желаний и капризов людей, стоящих у власти. Решающую роль здесь играют народные массы, побуждения и поступки рядовых «тружеников войны». Он понял, что успех сопутствует лишь тем полководцам, которые чувствуют «дух войска», мнение народное. Наблюдения над солдатами и матросами Язоновского редута убедили Толстого в том, что истинный патриотизм, глубокую любовь к родине следует искать не в высших сферах, не у адъютантов и штабных офицеров, а в среде простых людей, на плечи которых падает основная тяжесть войны.
Наконец, обращение в дневниках этого периода к Богу свидетельствует о близости Толстого к Пушкину, который утверждал: «Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия Провидения».
После уроков апрельских дней 1855 года резко изменяется в дневниках и письмах Толстого круг его симпатий и антипатий. Появляется презрительное отношение к адъютантам, офицерам-аристократам: «был у адъютантов, которые невыносимо глупы»; «заехал к штабным, которые более и более мне становятся противны». Характерные в начале Крымской кампании честолюбивые мечты кажутся теперь Толстому эгоистичными. Начиная с апреля 1855 года, он с фанатическим упорством преследует в себе это чувство: «тщеславился перед офицерами», «был тщеславен с батарейными командирами», «тщеславился ужасно перед Столыпиным». Существенно изменяется его представление о храбрости: «Есть люди, по своей храбрости похожие на заводских жеребцов, которые ужасно страшны на выводке и коровы под седлом». Показной, аристократический патриотизм вызывает у Толстого ничем не прикрытое нравственное отвращение.
Глазами крестьянина (матроса и солдата) смотрит теперь молодой офицер на происходящие события и на военные планы верховного командования. Народный склад ума обнаруживается, например, в сатирических песнях, сочинённых Толстым. В «Песне про сражение на речке Чёрной 4 августа 1855 года» он так говорит об «искусстве» военного командования:
Долго думали, гадали,
Топографы всё писали
На большом листу.
Гладко вписано в бумаги,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...
Горький опыт Крымской кампании дал автору «Войны и мира» большой материал для обличения генералов-теоретиков (Вейротера, Пфуля и др.), «которые так любят свою теорию, что забывают цель теории – приложение её к практике...» С другой стороны, единение лучших людей из господ с простыми солдатами, пережитое самим Толстым на четвёртом бастионе, способствовало возникновению «мысли народной», утвердившейся в романе-эпопее «Война и мир».
Толстой, прошедший с июня 1854 по апрель 1855 года сложный путь духовного развития, решил показать оборону Севастополя в движении, в необратимых и трагических для России переменах. Так возник замысел «Севастополя в различных фазах». В зародыше этого замысла намечены контуры будущей эпопеи. «Война и мир» – тоже книга о разных фазах в исторической жизни России.
По наблюдению Л.Д. Опульской, «на уроке истории в яснополянской школе Толстой рассказывал своим ученикам сразу и про Крымскую войну и про двенадцатый год. Патриотическое чувство, одушевляющее учителя и учеников, едино: ”Попался бы нам теперь Шевардинский редут или Малахов курган, мы бы его отбили”. Шевардинский редут – это канун Бородинской битвы, Малахов курган – из героической обороны Севастополя. <…> Заключительные страницы рассказа “Севастополь в августе 1855 года”, повествующего о поражении, проникнуты тем же чувством и убежденностью его защитников: “Погоди, ещё расчёт будет с тобой настоящий – дай срок, – заключил солдат, обращаясь к французам. – Известно, будет! – сказал другой с убеждением... Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам”».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
