На семи холмах

IX-X. Дон Кихот из Обрядовки. Ночной сторож

 

I. Записки сельского учителя

II. Мимо белых-белых берегов

III. А гуси летели высоко, высоко…

IV. Вся жизнь впереди…

V. Афганец

VI-VII. В полях. Ночи-ноченьки

VIII. Последний солдат

 

 

Дон Кихот из Обрядовки

IX

Зима для меня – время тяжёлое и тоскливое и всегда хочется от него убежать. Но куда убежишь, да и опоздал уже, опоздал. Ведь за окном уже декабрь, а на столе лежат мои тетрадки, которые как бы просят, приказывают – давай бери ручку, садись и пиши. И я подчиняюсь, – и так недавно у меня родилась запись «Афганец», в которой много печалей и даже слёз. А в жизни-то бывает совсем по-другому – часто печаль ходит рядом с весельем, да и смешного много, чудесного – надо только увидеть. И вот я решился. Да, решился – вспомнить сегодня об этих историях, которые пережили мои земляки. Конечно, этих историй у меня – полный рюкзак, и одна другой веселее. Но особенно запал один случай. Впрочем, всё по порядку…

Как-то месяц назад в мой дом забрёл очень странный, удивительный человек. И этот гость явился в такой час, когда все нормальные по гостям не шляются, а предпочитают сидеть в тёплом доме – где-то рядом с печкой, с камином. Дело в том, что за окнами гулял сильный ветер напополам с дождём и мокрым снегом. Такое часто бывает в конце осени, вот и случилось, я в комнате был один и потому на душе как-то грустно и одиноко. А тут ещё такой ветер. Он свистел, завывал, у него были тысячи голосов, которые куда-то звали, о чём-то просили и умоляли. Господи, когда это кончится, когда же?.. – вздыхала душа. И вдруг – стук в оконную раму. Я сначала подумал – может, ослышался? Но стук повторился. И я пошёл открывать дверь, – на пороге – невысокий, сгорбленный человечек, похожий на мальчишку-подростка. В руках у него была какая-то сумка, а может даже портфель. Он что-то пытался мне сказать и даже говорил, но я не расслышал – мешал этот самый ветер, который набросился на меня, как хулиган, а я стоял в одной рубашке. И потому, без лишних слов, я повёл своего гости в комнату и здесь, в ярком свете, он поразил меня ещё больше. Особенно поразило лицо. Нет, этот человечек был совсем не мальчишка и даже ростом он стал как-то выше, стройнее, видимо, на крыльце он горбился и прятался от ветра. Но особенно, опять повторюсь, удивило лицо. Оно мне напомнило чей-то череп, да, да, я не преувеличиваю, ведь как назвать эти щёки, – они были какие-то обугленные и втянутые вовнутрь, точно у него не было совсем зубов. Зато глаза были большие, открытые, в середине которых светились жёлтыми угольками зрачки. А нос, Боже мой, какой удивительный нос. Он был очень коротенький, вздёрнутый, даже и не нос, а кнопочки, на которую хотелось нажать ладонью. Наверное, и голосок у него, как у младенца. Но нет, нет – я ошибся. Голос был громкий и требовательный. Про такой говорят – не из тучи гром. И этот голос потребовал:

– Мне нужен учитель Стародумов!

– Я перед вами, – сказал я тихим и почему-то погасшим голосом.

– Очень хорошо, – сказал мой гость, – но для начала разрешите раздеться…

И, не дождавшись моего разрешения, он сбросил с себя мокрую курточку, а кепки на нём не было, – большую розоватую лысину прикрывал капюшон, который был продолжением курточки. А на шее у него болтался ядовито-зелёный шарфик. Он его долго снимал, точнее сказать, разматывал, потому что шарфик был длинный – на километр. Наконец, он освободился от верхней одежды и остался в одной рубашке, которая поразила меня таким же зелёным цветом. И я даже воскликнул: «Сколько на вас зелени – целый сад!» И гость сразу спросил: «Что вы сказали?» Но я не ответил, и он забыл о своём вопросе. К тому же мой гость сидел уже на диване и в упор смотрел на меня. И так продолжалось минуты две, а может побольше. Наконец, ему надоело меня разглядывать, и он заговорил:

– Почему вы не спросили, как меня звать, величать? Это даже обидно. Как будто каждый день к вам кто-то заходит… – И после этих слов я, конечно, развеселился, и голос у меня стал такой же весёлый:

– Вообще-то люди меня навещают. А вы не сердитесь, не надо. И считайте, что я обо всём уже вас спросил, а сейчас повторяю – как вас зовут и где вы живёте?

– Ну вот, давно бы так. – Мой гость усмехнулся и нервно потёр свою лысину. А голос такой же громкий:

– Значит, где живу, где обитаю? Я правильно понял?

– Точно так, продолжайте…

– Я то продолжу, а ваше дело запомнить, но лучше всего записать на бумажку, а то не дай Бог… – Он не договорил и растегнул ворот рубашки. Наверное, стало жарко, и я открыл форточку. И сразу в комнату залетел ветер, а вместе с ним и капли дождя. И мой гость поморщился и заговорил ещё громче:

– Значит так, запоминайте, – живу я в пяти километрах отсюда, в Обрядовке, а у вас обитает моя тёща, кстати, очень добрая баба, и у ней я столуюсь, когда приезжаю. А зовут меня Тремаскин Иван Варнавич. И сынок у меня – тоже Ваня, он в нашей школе – отличник, не нам чета. А теперь значит что? А теперь подведём итоги…

– О каких итогах вы говорите? – Я даже не вытерпел и засмеялся. Это вышло неожиданно, и мой смех не понравился. Скажу больше – Иван Варнавич начал сердиться:

– Не понимаю ваших вопросов. Я же пришёл сюда с полным доверием. И даже о сыне вам начал… Да, начал, но не докончил. Ведь Ваня Тремаскин – гордость нашей школы. О нём написали даже в газете. Вот вам и итоги… – Он замолчал и поднял вверх правую руку, потом медленно-медленно опустил её на лысину. Наверное, он о чём-то задумался, – ладонь закрыла всю лысину и мелко подрагивала. Конечно, он на что-то сердился. Наверное, на хозяина дома, то есть на меня. И я угадал:

– Давайте я зайду к вам в следующий раз… – сказал он опять громко, даже с каким-то нажимом. И я удивился:

– Что с вами, Иван Варнавич? Почему собрались угодить? Да и я виноват – не предложил вам даже чаю, а на улице – сыро, ветрено, а вы в мокрой курточке и неужели… – И тут я засмеялся, потому что с языка чуть не слетело – неужели вы отважились ко мне в такую погоду, чтобы только сказать, что ваш сын – отличник. Но, слава Богу, я удержался, а потому предложил гостю:

– Вы пока поскучайте, а я займусь чаем. Вам – чёрный, зелёный?..

– Нет, нет, пока не до чаю… – он заговорил быстро и сбивчиво, и носик у него на лице приподнялся, как клювик у птицы. А через секунду он опять повторил:

– Нам пока не до чаю. У меня с вами состоится большой разговор. И ночи нам хватит…

– Ого! Но старики спят по ночам. – Но он не обратил внимания на мою шутку и продолжал о своём:

– Разговор, конечно, большой, но я постараюсь всё объяснить. А теперь слушайте и запоминайте: я всегда любой вопрос раскладываю на части: сегодня, значит, надо сделать самое первое, а через день – второе, а только через недельку – третье. И любая спешка здесь помешает. Вам понятно? – Он опять потёр лысину и заговорил теперь тихо, точно делился каким-то секретом:

– Чувствую, вы не врубаетесь. Тогда поясню, а для наглядности возьмём такую болезнь, как грипп. Итак вы заболели и вы в первый день стали мерять температуру – вы меня понимаете?

– Как не понять…

– Ну, ладе, тогда продолжаю. А на второй день вы уже принимаете таблетки, и вам ставят уколы. И только на третий день вы организуете себе питание, чтобы побыстрей оклематься. Вот и получается три этапа. Ведь всё так просто!

– И кто вас этому научил?

– Да сам дошёл. Как у нас в Обрядовке говорят – самоуком. К тому же у меня такая работа. Ведь главное в ней – точность, уверенность и опять же – всё надо разложить на части. И к вам я пришёл за советом, и это – моя первая часть, начало. Но, как говорится, начало – всегда половина дела. Так что выручайте. Ведь дело моё – ох какое! – Он рассмеялся, и голос такой же весёлый, – так что жду от вас ответа, как соловей лета. – Он засмотрел на меня выжидательно, видимо, ждал, что я скажу. Но меня как парализовало. Мне даже стало казаться, что он ненормальный, мало ли нынче таких, – их сразу и не поймёшь. И потому я продолжал молчать и только неотступно следил за его лицом. И надо сказать – оно слегка изменилось, потому что щёки порозовели и казались теперь живыми. А глаза всё же чего-то ждали, и я понимал – молчать дальше уже нельзя. Но он меня опередил и заговорил как-то сердито и даже обиженно:

– Не понимаю, Семён Петрович, неужели вам не важно, где я работаю и сколько мне платят. Но если тяжело спросить, то я помогу. Значит так: я – бухгалтер, а место работы – фермерское хозяйство. И вот какой фокус, ведь был когда-то колхоз, а теперь получили хозяйство. А руководит им господин Нечаев, – нынче все господа… – Он хмыкнул и сморщил носик, и опять стал походить на какую-то птицу, ещё немного и я обнаружу у него, наверное, крылышки. Но он перебил мои мысли:

– А теперь выслушайте внимательно. И советую – взять ручку и всё записать. Ведь память – пустое дело. Она обязательно подведёт. Вы не согласны? – Он опять сердито взглянул на меня, видимо, ожидая каких-то вопросов, но я молчал, оцепененье моё не прошло. Да и виноват, наверное, ветер. Он стучал в окна и выпевал на все голоса. Каюсь, эти звуки меня всегда куда-то уводят. И порой они напоминают мне чей-то плач или скулёж одинокой, покинутой всеми собаки. А иногда даже кажется, что это приходят к нам какие-то сигналы из далёких, совсем далёких миров, и мы, люди, всё это слышим, но понять не можем. И потому печально и хочется куда-то спрятаться. Но только не надо осуждать нас, стариков, за эти печали. Ведь позади у каждого из нас очень трудная, часто, горемычная жизнь. И вот теперь под звуки метели всё вспомнилось, поднялось в душе. Так бы и у меня случилось сегодня, если б не зашёл этот гость. И вот он сидит передо мной и чего-то ждёт. Да и мало ли чего он ждёт – не стану гадать, а лучше начну с ним сам говорить, а то ещё решит, что я онемел. Я так подумал и сразу спросил:

– Всё-таки, Иван Варнавич, какой совет вы хотели услышать? Вы начали, а потом… – И тут мой гость прервал меня и засмеялся:

– А потом – вышла кошка с котом. Но если по делу, то я хочу подать в суд на директора школы. А чтобы выиграть суд – нужна ваша помощь, то есть совет. Ну как? – И он опять выжидательно посмотрел на меня. А я, конечно, спросил:

– Но чем же вам не угодил директор?

– Он меня грубо обозвал и даже придумал кличку.

– Какую?

– Он сказал, что я форменный дон Кихот, и это заявлено при всех, на родительском собрании. Все это слышали, – уши-то не заткнёшь… – Он замолчал, а щёки опять вспыхнули, заалели. И мне показалось, что он снова стал нервничать, волноваться, и я решил его успокоить:

– Не переживайте – дон Кихот – хороший и добрый человек. Про него даже книга есть с таким же названием. Вы не читали?

– Я давно ничего не читаю, а зачем? В седьмом классе я полистал одну книгу – «Как закалялась сталь». И мне надолго хватило, ну да… Вот и жена Зойка такого же мнения – книги, мол, для дурачков, а нам сейчас – лишь бы выжить да сынка сохранить. Кстати, Зойка когда-то у вас училась и говорит, что голова у вас, как у Ленина. Варит, мол, хорошо котелок…

– Спасибо за оценку. Но всё-таки, что у вас случилось с директором? Не могли бы мне – поподробней?

Мой гость встрепенулся и даже привстал на диване, а потом как-то обречённо махнул рукой:

– Ладно, раскрою все свои карты… – Он хмыкнул и пересел с дивана на стул:

– Значит, так: меня позвали на родительское собрание, и я, как всегда готов, ведь мой Ваня – отличник. Вот и на том собрании сынка все хвалили, – хоть вешай на шею орден. А потом стали обсуждать разные планы, – что пора обновить, что построить, как улучшить работу школьной столовой. Конечно, все уже выговорились, стали зевать, и я подумал – так не годится! Вы меня слушаете или тоже стали зевать? – Мой гость неожиданно замолчал и вдруг соскочил со стула и стал ходить по комнате. Я понял – он снова на взводе. Так и есть – Иван Варнавич остановился возле меня и стукнул ладонью по столу:

– Это ж надо! Пришли на собранье и ничего не решили. И тогда я взял слово. Вы слушаете, я повторять не буду!

– Слушаю, слушаю, не волнуйтесь.

– Какое ещё волнение! У меня и тогда ни одна жилка не дрогнула. Я просто достал бумажку и зачитал…

– Что зачитали?

– У меня же была с собой заготовка. Мы с Зойкой ещё дома всё расписали. И вот я объявил. Кстати, та бумажечка у меня в кармашке. Думаю, пригодится в суде. А вам рекомендую прочитать… – И он протянул мне листок. И я стал читать. Но лучше бы не читал, потому что стал разбирать смех. Ведь вот что там было: « Уважаемое собрание! К вам обращаются родители Вани Тремаскина. Все знают, что он отличник и гордость школы. И потому считаем, что Ваню можно отправить для продолжения учёбы – в Америку или, на худой конец, в Англию. Ведь по телеку постоянно слышим, что наши дети учатся за границей, существует даже обмен учениками. А чем наш сын хуже? Давайте соберём ему денег на дорогу и командируем. А вместе с ним пошлём и отца Ивана Варнавича. Командируем дней на десять-двенадцать. Он поможет своему сыну обжиться на новом месте. А сбор денег поручим нашему директору школы. А теперь – разрешите поблагодарить наше собрание. Это обращение писали Зоя и Иван Тремаскины». Вот и весь текст, и он меня развеселил. Но я попытался это скрыть, чтоб не обидеть своего гостя. Но начал с вопроса:

– Ну и как собрание? Поддержало вас?

– Вы скажете… – Он рассмеялся и опять присел на диван, а в глазах вспыхнул злой огонёк. И такая же злость, подавленность в голосе:

– Скажу вам кратко – вышел полный облом. И как говорит моя тёща – да ково-никово. А директор даже обозвала меня Дон-Кихотом. И это, повторяю, при всех. Так что народишко в курсе. И уже разнеслось по Обрядовке, да, да, разнеслось. Утром прихожу на работу, а по углам уже шепоток – наш Дон-Кихот заявился. Так что от меня не отвертитесь – я завожу судебный иск против директора школы. Ведь статья есть – за оскорбление чести и достоинства. И она потянет на год, а то и на два. Пусть посидит наш умник на казённых харчах, может понравится. А то раскудахтался. И хоть бы заикнулся – с чем едят этого Дон-Кихота. Может он вор и мошенник, а меня рядом с ним…

– Не волнуйтесь, Иван Варнавич. Я уже вам сказал, что он порядочный человек.

– Что-то не верится, – и он тяжело вздохнул и замолчал. А я подошёл к окну, потому что за рамой творилось что-то неладное: ветер раскачивал мои клёны, и они поскрипывали, стонали, точно просили за себя заступиться. И чтоб не слышать этих стонов, я захлопнул форточку. И сразу в комнате разлилась тишина. Но она длилась недолго, и её спугнул мой гость. Он стал шумно рыться в своей сумке, наверное, что-то искал, но не нашёл, потому что посмотрел на меня с укоризной:

– А вы, Семён Петрович, считай, невезучий. Я подготовил вам бутылочку коньяку, но кажется, сунул куда-то, не знаю. Могу, конечно, и денежку дать, но это считается взятка и мне выйдет горбом. А за коньяк прокурор не осудит. Но вот оплошал. Что-то я памятью – какая-то яма. Я бы и про книгу вам уточнил. У меня, как говорят, позднее зажигание.

– А что там?

– Ну как же? Я вам сказал, что прочитал за жизнь всего одну книгу. А теперь вспомнил – в пятом классе я осилил ещё одну. Правда, названье выпало из башки, но вроде бы про собаку…

– Наверно, «Каштанка».

– Вот именно – молодец! Писатель Шолохов её написал.

– Нет, не Шолохов.

– Ну как же, я это точно знаю, и меня не собьешь!

– Хорошо, пусть будет Шолохов, он тоже – великий и наша гордость… – И тут мой гость нетерпеливо кашлянул, видимо, мои рассуждения его утомили. Так и есть. Потому что он заговорил совсем о другом.

– Давайте, Семён Петрович, сменим пластинку. И пока я здесь, – уточним про свидетелей…

– Не понимаю. Жду объяснений…

– Каких объяснений? Это и слепому видно. – Он как-то насмешливо хмыкнул и заговорил твёрдым, уверенным голосом:

– «Во-первых, в суде спросят – а кто подтвердит, что состоялось оскорбление личности. А свидетели – тут как тут. Их нужно не меньше трёх. А потом… – Он как-то загадочно замолчал. Но через секунду опять повторил:

– А потом понадобится характеристика и на меня самого. Так что выручайте, Семён Петрович – вы Зойку мою учили и меня знаете, как облупленного. Вот и черкните характеристику на Тремаскина Ивана Варнавича. И в ней укажите, что этому человеку можно во всём доверять. Ну как – усекли? – Его глаза так и впились в меня, точно я был преступник, а он – мой судья. И я, конечно, дрогнул и, кажется, даже стал заикаться:

– Не знаю… не знаю, Иван Варнавич… Может быть разговор наш отложим?

– Это что за фокусы?! – Он весь встрепенулся и даже отбросил свою сумку в дальний угол дивана. И я поспешил успокоить:

– Не волнуйтесь, я всё объясню. Просто я никогда не ходил по судам и в этих делах – круглый дитя. А вам надо обратиться к знающему юристу, который всё разложит по полочкам. У меня есть такой – из моих бывших учеников. Где-то даже был телефон… – И не успел я договорить, как мой гость соскочил с дивана и заходил по комнате. Что с ним? Он вышагивал из угла в угол и без конца повторял:

– Это хорошо, хорошо… Это выйдет нормательно…

– Что выйдет?

– Не будем тратить время, а лучше найдите поскорей телефон.

– Слушаюсь, Иван Варнавич, – я заговорил шутливо, потому что стал понимать его возбуждение. Мой гость торопил меня с телефоном, и скоро я нашёл этот номер. Иван Варнавич записал его на отдельную бумажку и вложил её в паспорт. Глаза его блестели, точно он получил большой подарок. А через секунду уже стал прощаться:

– Ну я отчалю. Значит, до скорого…

Но в последний момент я надел ему на голову свою шерстяную шапочку. Ведь на улице всё ещё шумер ветер и, кажется, опять собирался дождь. Мой гость ушёл, я почувствовал, что очень-очень устал. Я даже нашёл одеяло, подушку и устроился на диване. Правда, спать ещё не хотелось, да и мешала погода. За окнами не унимался ветер, и на крыше у дома оторвало железный лист и теперь там что-то стучало, бренчало, ещё немного – и снесёт мою крышу. Но скоро я привык к этим звукам и, кажется, даже задремал. И случилось чудо – не прошло и часа, как я по-настоящему заснул. И заснул без всяких мучений – такое бывает уже редко, но вот случилось…

А утром меня ждал праздник. И этот праздник – сама погода, ведь во все мои окна заглядывало солнце, и клёны мои успокоились и притихли. А в комнате плавала такая тишина, что я услышал, как муха бьётся об оконную раму. И я открыл окно и выпустил пленницу на волю. А потом попил чаю и вышел на крыльцо. Деревня уже проснулась, где-то тявкала собачонка,  мимо дома проехал почтовый фургончик и снова – тишина, тишина. И только в воздухе постоянно что-то вспыхивало и мерцало, но это опять были солнечные лучи, которые переливались, играли, обещая тёплый день и покой. И это обещанье сбылось – день получился тёплый, почти летний, со всех крыш капало, как после дождя. Но осенние дни короткие, очень быстро проходят. Скоро закончился и этот день, и наступил вечер. Он принёс прохладу, и я затопил печку. Каюсь, люблю это дело, а ещё больше люблю смотреть на огонь. В этот миг душа отдыхает, и в тебе нет ни сил, ни желаний, и все мысли свёртываются в какой-то клубочек, а потом и он тает, как пыль на ветру. Так было и в этот раз, но мне помешали, – уже под вечер зашла знакомая учительница и просила выступить перед старшеклассниками – рассказать о книгах Валентина Распутина. Я, конечно же, согласился, потому что это мой любимый писатель.

И вот пришла ночь, и я стал готовиться к выступлению: делал выписки, подбирал цитаты и лёг спать уже перед утром. Но проснулся всё равно рано, разбудил меня шум дождя. Вот она – осень-обманщица: ещё вчера веселило солнышко, а сегодня дождь да ещё мокрый снег. И такое продолжалось ещё с неделю, и за эти дни я многое успел: во-первых, побывал в родной школе и сделал доклад о Распутине, а во-вторых, купил машину сухих дров – надо же подготовиться к долгой зиме. Но самое главное – съездил в район в больницу, и там меня снабдили лекарствами, – я ведь гипертоник со стажем. Так что полезные получились дни. И я даже забыл на время о многих своих печалях. И о том своём странном госте – Иване Варнавиче – я тоже не вспоминал. Но он-то обо мне не забыл.

И опять, как и в прошлый раз, явился ко мне в поздний час. Я уже вскипятил себе чай, чтоб попить потом перед сном, и в этот миг постучали в раму. Я подошёл к окну и с тревогой спросил: «Кто там, вы не ко мне?» В ответ громкий смешок: «К кому же ещё!» И я сразу понял – это опять дон Кихот…

А потом я пригласил его в дом. Он аккуратно повесил свою курточку на вешалку и даже снял ботинки и остался в одних носках. Я ждал – что же дальше. А дальше он поставил на стол уже знакомую мне сумку и шумно вздохнул:

– А у вас тепло, как в Анапе. Там, говорят, про зиму забыли, а может это врут, сочиняют? Как считаете, Семён Петрович?

А я молчал и не мог оторвать глаз от сумки. Что там таится – может опять какие-то жалобы. И, кажется, угадал. Потому что мой гость вдруг стукнул ладонью по столу и кому-то пригрозил:

– Наказывать надо гадов! Ведь погубят Обрядовку… – Он ещё что-то сказал и стал открывать свою сумку. А я смотрел, как у него в ладони затрепыхались какие-то листочки. А потом не утерпел и спросил:

– А кто у вас гады, Иван Варнавич?

– Кто да кто – дед Пыхто… – Он рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Это большой разговор, Семён Петрович. Но только не отправляйте меня к юристу, как в прошлый раз. Я ему звонил, а юрист нос задрал. – Он тяжело вздохнул и потрогал рукой свою лысину. Точно хотел убедиться – всё ли на месте. И в нашем разговоре возникла пауза. Она вышла какая-то длинная, на что-то намекающая, но только на что? Правда, скоро всё прояснилось. Мой гость снова заговорил:

– Значит, кто эти гады? Вы  про это хотели, Семён Петрович?

– Про это…

– Тогда поясняю. Но сперва покажу картинку, – и он достал из своей сумки большой листок ватмана и помахал им перед моими глазами. И голос весёлый:

– Могу и зачитать!

– Давайте…

– Погодите. Спешат только при ловле блох. А у меня – документ. Я его увидел дня три назад на заборе, рядом с нашим сельмагом. И с вашего разрешения, – я прочитаю. Он поднёс листок к глазам и стал читать: «Дорогие друзья, земляки! Кто из вас лысеет или уже облысел, – мы можем помочь. Наши лекарства гарантируют вам пышную шевелюру  и дают энергию на всю жизнь. Лечение у нас очень дешёвое и наши цены вас приятно удивят. Мы работаем с девяти утра». Вот и всё. А внизу – такими же крупными буквами обозначен адрес и даны телефоны… Ну как вам? – Мой гость как-то ехидно хохотнул и опять повторил, – ну как, оценили?

И я в ответ засмеялся и поторопил его:

– А дальше что? Говорите, – я жду…

– Скажу, конечно, затем и пришёл. А пока на меня взгляните. Ну как?

– Не понял вопроса.

Он опять схохотнул и покачал головой:

– А тут и понимать не надо. Я ведь лыско – чёрт побери. Голова скоро, как шарик. Хоть снимай с плеч и играй в бильярд. И что делать?

– Я тут бессилен, Иван Варнавич.

– Вот так – к тому и приехали. Вы бессильны, и я бессилен, а Зойка у меня красавица и не приведи Бог – удерёт от меня к какому-нибудь кудрявому. И тогда мне – кранты…

Он замолчал и погладил ладонью лысину. А по лицу пробежала гримаска, точно проглотил что-то кислое. И я понял – он что-то медлит, точно испытывает моё терпение. И я опять поторопил:

– Ну и что с объявлением на заборе?

– Погоди, не гони коней… – Он тяжело вздохнул и расстегнул ворот рубашки.

– А вышло што, – я пошёл искать этот адрес. И долго искал, но повезло. Правда, внутри чё-то ёкнуло, ведь эта лекарня спряталась в старом домишке на самом краю Обрядовки. А дальше у нас – только степь да овраги. А летом там бурьян под два метра. И вот в этом бурьяне стоит домишко. Вы слушаете меня7

– Я весь внимание, Иван Варнавич.

Он скривил губы и произнёс тихо-тихо, как заговорщик:

– А возле того домишка – скамья, а на ней – человек пять, и я стал шестой. И все, значит, ждут. Но ждать нам пришлось недолго, – минут через десять на крылечко вышла бабёнка в белом халате и объявила – за вход к доктору заплатите задаток – девятьсот рублей. А когда закончится лечение – оплатите остальное. Вот такие фокусы, Семён Петрович…

И тут я не выдержал:

– А что удивляться. Вначале всегда задаток.

И тут мой гость встрепенулся, как петушок и даже стал заикаться:

– Вы што… што! Защищаете этих гадов. А если бы видели?..

– Что видел?

– Да эти картины. Ведь скоро к нам вышел ещё один человек. Правда, человек ли, не знаю. Уж больно он маленький, малохольный – то ли карлик, то ли вроде того. Про таких моя Зойка говорит – этот у нас – пол-паруни. – У Ивана Варнавича заблестели глаза, и я подумал, – мой гость немного повеселел. Но я ошибся. Вскоре тот снова заговорил и голос решительный, как у судьи:

– Я бы таких малохольных вырубал под корень. Или садил бы на цепь, как собак…

– Чем он вам досадил?

– Чем, чем, даже не выговорить. Он же влез к нам без мыла. И так – не подумаешь. И голосок масляный и бородка на морде.

– Ну и что из того?

– А вы, Семён Петрович, какой-то  простуша. Он бы и вас обдурил в пять минут.

– Но что он сделал? Что-то не так?

– Всё так, всё в аккурат. Даже поблагодарил нас, что мы пришли к нему и доверились. А потом сходил за дверь и вынес какую-то колбочку. И поставил её на стол и устроил допрос:

– Все внесли задаток? Только по-честному…

И мы хором закричали – все, все! Даже не сомневайтесь. И тогда он поднял колбу над головой и начал встряхивать. Там что-то забулькало, зашипело – какая-то жёлтенькая бурда. А потом он подошёл к каждому и побрызгал из этой колбы прямо на лысину. И мне побрызгал, а сам подхохатывает – благодарить, мол, будете, вспоминать… Вы что-то не в духе, Семён Петрович?

– Всё хорошо, я слушаю… – Но если честно – он угадал моё состояние. У меня разболелась голова и захотелось на свежий воздух, на улицу, чтобы прийти в себя, отдышаться, но рядом опять возник его голос:

– Но раз слушаешь – тогда продолжаю… – И вот он стоит возле меня, подхохатывает – считайте, мол, что вам повезло. Этот состав в моей картотеке получил название – «Крепкий волос», так что гарантия налицо… – И вдруг он вскочил на табуретку, чтоб быть повыше и затараторил, как заводной – «а теперь, товарищи-граждане, на приём, на приём, на приём!» – И махнул нам рукой, а сам – в дверь, и мы за ним. И зашли, значит, в какую-то кухоньку, а там круглый столик, на котором стоят такие же колбочки, а рядом кисточка, обыкновенная – для бритья. Но что нам колбочки, если мы так и ахнули, – ведь возле столика стоял такой же пол-паруни и с такой же чёрной бородкой – клянусь это так… Видимо, близнецы. – Мой гость замолчал и сжал губы. Мне показалось – он готовится произнести самое главное, совсем меня поразить. Думаю, я угадал его мысли, потому что Иван Варнавич сказал:

– А потом этот с бородкой нас огорошил – прошу, мол, сделать второй взнос, он называется «На лечение». Но это пустячок – всего восемьсот рублей… – Голос у этого пол-паруни был басовитый, как из трубы. Как говорят – не из тучи гром. Так что мы влопались… – Он хмыкнул и замолчал. А мне вдруг стало весело и я спросил:

– Ну и как – внесли свои денежки?

И мой гости проворчал:

– А куда денешься – раз пришли. Но дальше-то, прямо облом…

– Что такое?

– А такое, что не сказать. Этот с бородкой-то отступил от нас на полшага и забасил: «Дорогие мои, драгоценные, сразу предупреждаю – не ждите от меня быстрого результата. Но терпение и труд всё перетрут. К тому же, если кто-то из вас попадал в тяжёлые ситуации, хотя бы раз в жизни, если у кого-то случались нервные сбои и если у кого-то в роду были лысые, то помочь я не в силах…» – Иван Варнавич вдруг замолчал и спрятал в карман какую-то бумажку. И я догадался, что все слова того с бородкой взяты из этой бумажки. Он их просто зачитал, и потому я спросил:

– Удивляюсь, Иван Варнавич, как вам удалось всё запомнить? У вас память, будто копилка…

– Хорошо бы… – Мой гость рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

– Вы удивляетесь и я удивляюсь. Почему вы такой – я не знаю? Вас надуть – плёвое дело.

– Не понимаю.

– И никогда не поймёте. Я ведь в отличие от вас – людишкам не верю. Они што? Чуть зазевался, – и штаны спустят. И потому я ношу в кармашке магнитофончик. А што? Имею право. Так што прихожу домой и включаю, а там – полный ажур. – Он засмеялся, а я не выдержал:

– Наверное, и меня записываете?

Он хмыкнул и закрутил головой. И я понял, что правды мне не узнать. Конечно же, не узнать никогда, и я переменил разговор:

– Значит, тот доктор с бородкой отказал вам в гарантии?

– Побойся Бога, Семён Петрович! Он – не доктор, а бандит и прохвост. Я ему прямо в глаза залепил – если, мол, не можешь помочь, то верни наши денежки. Иначе – под суд. Но он, гад такой, – меня успокоил. И влез в душу без масла – не горячитесь, говорит, мужчина, эффект от лечения бывает даже с первого раза. А вам предлагаю первому пройти процедуру. И он взял большой кусок ваты и обмакнул его в колбочку. А потом этой ватой протёр мою лысину. И даже покрякал от удовольствия. Ох и мерзавец! Ты слушаешь меня, Семён Петрович? – Он опять перешёл на «ты» и, видимо, от волнения забыл о приличиях. Да я и сам начал нервничать, потому что устал от своего гостя, от всех его обличений. Но они продолжались, и он опять повторил: «Ох и мерзавец! Он меня как опутал, и я аж не пикнул. Да, да, я не вру, так и было. Он же взял потом со стола эту кисточку и обмакнул её в другой колбочке, а кисточку стряхнул мне на голову. И я… и я даже поблагодарил гада, потом ему руку – вот что бывает, Семён Петрович. И не в сказке сказать, не пером описать…

– А дальше что было, Иван Варнавич?

– А дальше чин-чинарём. Я оделся, обулся и к Зойке явился. А она так и ахнула – что с тобой, дурачок? И я, конечно, потребовал разъяснения, а моя Зойка давай хохотать – тебя же, мол, репейным маслом измазали, ведь запах – хоть нос затыкай. А я встал на дыбы – это такое лечение, будем ждать результат. Но Зойка хохочет больше того. А потом открыла шкаф и достала какой-то пузырёк и сорвала с него пробку. И сразу – запах, такой же запах, а Зойке того и надо – убедила, мол, дурачок. Ты у меня давно такой и не лечишься. А со мной, конечно, чуть не инфаркт. Но сил хватило схватить телефон и позвонить в лечебницу. А в трубке знакомый басок – приходите, мол, завтра и разберёмся с вашими запахами. Так могут пахнуть корни ваших будущих волос. Вот что заявил мне, – гадёныш. Но утром я всё-таки к ним пришёл. А там, на лавочке, опять народ, правда из той пятёрочки нет никого. Догадались, видно, что их объегорили. Но я не стал скандалить, а очень тихонько узнал фамилию тез близнецов – негодяев. А теперь к вам явился за помощью…

– Что требуется, Иван Варнавич?

– А сами не догадаетесь?... Давайте выведем их на чистую воду. А то разорят нашу Обрядовку, ведь у нас лысых – море. И все к ним нагрянут… – Он замолчал, а я посмотрел ему прямо в глаза. А там плавала какая-то серая дымка – и то соберётся в комочек, то разбежится, а ресницы! Что с ними, бедными? Они часто-часто моргают, моргают, точно слышат опасность. Но причина, наверно, другая. Просто мой гость волнуется, да ещё как! И мне вдруг стало жаль его и захотелось успокоить, утешить. И я попробовал:

– Не переживайте, Иван Варнавич. Бывают и похуже дела. Но пройдёт время и всё забудется. Так что… – Но договорить он не дал, потому что фыркнул в кулак. И смешок – нехороший, ехидный. Такой же и голос:

– А вы, вижу, – опять в кусты. Я ведь звонил тогда по вашему телефону. И ваш знакомый юрист меня отфутболил – у меня, мол, срочные дела, и клиенты прямо разрывают на части. Наверно, выманивал деньги? А вы как считаете? – И тут я не выдержал:

– Ошибаетесь, Иван Варнавич! Во-первых, тот юрист – мой ученик, а во-вторых, он – не вор…

– Не знаю, не знаю. Для вас поди и серый волк – друг, товарищ и брат. А посмотрите по сторонам, ведь вокруг – вор на воре. Это же как?.. Он ещё хотел что-то сказать, но я перебил:

– Хорошо, я понял. Но что вы хотите сделать с вашими близнецами?

Он хмыкнул и закрутил головой:

– Это вы должны знать, я за тем и пришёл. А пока оставляю вам свои бумаги. Здесь – моё заявление в прокуратуру, здесь разные копии, много всего. Может, пригодится для газеты? Вы же будете писать фельетон…

– Почему именно фельетон?

Но он на мой вопрос не ответил и как-то посуровел, замкнулся. А я видел, как побитый. И чтобы что-то делать – предложил ему чаю. Но он отказался и при этом посмотрел на меня, как на врага. И сказал отрывисто, точно отдал приказ:

– Газету выберите сами. Нынче их на каждом углу. Но самое главное – когда будет готов фельетон?

– Я ещё ничего не решил…

– Зато мы с Зойкой решили. Через неделю я вас навещу. – И он одним рывком поднялся с дивана и заспешил к двери. И так же рывком открыл дверь, и она заскрипела, заныла, точно просила защиты. А у меня сжалось сердце, как будто я заболел. Ведь этот дон-Кихот командовал мной, как хотел. Он прямо вытирает об меня ноги, а я подчиняюсь. Но почему? Как случилось? И что теперь делать?.. Но кто ответит на эти вопросы. Наверно, никто не ответит… – И у меня заныло в затылке, видимо, поднялось давление. «Да, дела мои плохи…» – пожаловался я кому-то вслух и подошёл к окну. В ограде было тихо, пустынно, мои клёны точно дремали. И я взял с них пример и тоже лёг на диван и укрылся одеялом. Но заснуть долго не мог. Только под утро немного забылся и ко мне опять пришёл дон Кихот. И опять, как и при первой встречу, поразило его лицо. Я такого ещё не видел, ведь щёки плотно обтягивали скулы, а сверху – совершенно лысая голова с потемневшей кожей, – и всё это опять напомнило мне череп. И такой же был голос, какой-то мрачный, загробный. К тому же он не говорил, а приказывал: «Вы отнесли мои бумаги в прокуратуру? А в редакции побывали? Я жду отчёта, а вы молчите. Почему молчите?!» А я в ответ – ни слова, ни звука. Меня точно парализовало. Но он тоже замолчал и стал внимательно меня разглядывать, точно увидел впервые. А я весь сжался, точно от страха. А он страху ещё добавил, потому что открыл свою сумку и достал какой-то свёрток, завёрнутый в толстую хрустящую бумагу. И я решил, что в свёртке лежит пистолет и сейчас дон Кихот меня расстреляет. Я хотел уже закричать, позвать кого-то на помощь, но в этот миг он бросил свёрток к моим ногам и захохотал, как безумный. И вдруг свёрток зашевелился и оттуда выбрался рыженький пушистый котёнок. Он кинулся к моим ногам, – и я проснулся. Мои глаза уставились в потолок, а сердце колотилось так, точно за мной гнались свирепые волки. Но, слава Богу, я был живой и лежал на своём диване, а в окне играло и переливалось всеми цветами осеннее солнце. Так прошло ещё несколько минут, и я стал успокаиваться и даже вскипятил себе чай. А потом сел к столу, открыл свою тетрадку и попробовал записать свой сон и свои страхи, переживания, но странное дело, – у меня ничего не вышло. Совсем ничего, ни одной строчки. Слова куда-то прятались от меня, уплывали, и я, конечно, расстроился, приуныл. Меня точно кто-то сломал, изурочил. Это последнее слово я когда-то услышал от своей бабушки Катерины. Так она объясняла власть над нами всяких тёмных, зловредных сил. Но откуда они пришли, зачем вторглись в мою душу? А может… может они связаны с этим непонятным и странным человечком? Ведь он нахально, без спроса проник в мой дом и теперь командует, шлёт приказы. И он опять явится через неделю. О Господи, милосердный Господи, огради меня от этого дон Кихота! И я достал с книжной полочки «Молитвослов» и открыл «Молитвы утренние» и стал читать: «От сна восстав, благодарю Тя, Святая Троица, яко многия ради Твоей благости и долготерпения не проигеваясе еси на мя…» – И тут меня прервали, – зазвонил ненавистный, порой, для меня, телефон. Я взял трубку, но там были только длинные гудки. И я обрадовался и подумал – слава Богу, кажется, пронесло, ведь на телефонном проводе мог быть опять дон Кихот. И после этих мыслей вдруг на душе посветлело и полегчало. И какой-то голос стал меня утешать, уговаривать – не чего ты взъелся на этого человечка. Ведь этот Иван Варнавич явился к тебе за помощью, а ты нос воротишь. Нехорошо это, даже бесчеловечно. А то, что тебе не пишется, не страдай. У тебя ведь и раньше так бывали, и даже случались дни, когда ты совсем не открывал свои тетрадки. А зачем открывать, если записывать нечего, если в душе пустота, если во всём теле гуляет какой-то ледяной ветерок-сквознячок и тебе уже кажется, что жизнь на исхоже и жить тебе – всего ничего, и осталась только глухая тоска. И вот эта тоска заявилась опять. Я отодвинул подальше тетрадку, закрыл глаза. В такие минуты думаешь – где ты сейчас, что с тобой происходит? Всё это напоминает какую-то болезнь, у которой нет имени, нет названия. Правда, от этой болезни у меня есть лекарство. Я сейчас вспомнил об этом и взял с полочки стихи Николая Рубцова. Открыл книгу и сразу, почти мгновенно, поэт прижал к себе мою душу и теперь она, как в плену. И такое со мной всегда, и эти стихи для меня, как молитва. Ведь прочтёшь их – и сразу забываешь о многих печалях, а на глазах у тебя – слёзы, и ты не ждал их, а они явились и не спросились, но эти светлые, какие-то счастливые слёзы. И глупцы те, которые говорят, утверждают, что пройдёт какое-то время, и на свете появятся новые гении – новые Есенины и Рубцовы… Нет, милые, такого не будет никогда, не случится, потому что у таких поэтов не бывает клонов… И не успел я угнаться за своей мыслью, как зазвонил телефон. Я поднял трубку, а там – о, Господи, за что меня снова наказываешь, ведь в трубке был голос Ивана Варнавича. И этот голос был не в меру весёлый:

– Моё почтение, Семён Петрович! Как утро выдалось, как здоровье?

– Слушаю вас, я весь внимание.

– Внимания мало, жду поздравление… – Он рассмеялся и помолчал. Для чего-то выдержал паузу, а потом продолжил:

– Звоню вам из города. Вот куда я попал! А сейчас я в редакции «Живое слово» и только что отдал им все документы и заявление в прокуратуру. Так что вам помогаю!.. – И тут я его прервал:

– Но о каком поздравлении вы заикнулись?

– Погодите, дайте продышаться…

Он действительно дышал тяжело, отпыхивал, как будто тащил что-то тяжёлое, неподъёмное, – и я решил уточнить:

– Что с вами, Иван Варнавич? Вы, кажется, не в себе?

– Не то, не то говорите. Я просто из себя выпал, как меня тут вознесли…

– Не понимаю…

– Сейчас поймёшь.

Видимо, от волнения он опять перешёл на «ты», и я ждал, что за этим последует. А он заговорил медленно, с остановками, как будто горло чем-то сдавило:

– Ты знаешь!.. Знаешь?.. Как это лучше сказать. Меня тут встретили на «ура». И взяли все бумаги и обещали помочь… И ещё… – Он замолчал, и опять в трубке его тяжёлое, прерывистое дыхание. И я переспросил:

– Что ещё? Договаривайте.

– И ещё, Семён Петрович, они уговорили на них поработать. А условия – на все сто. Можно даже жить дома, в Обрядовке, и каждый день для них что-то строчить. И я… И я… – Он стал заикаться, – и я теперь у них, выходит, агент или кто? Подскажи.

– Это называется – рабкор. А ещё точнее – общественный корреспондент…

– Не то, Семён Петрович, не то! Ведь за общественную работу не дают ни гроша, а мне посулили денежки, так что поздравляйте, да, да… Вот какой я выкинул номерок! Теперь меня голой рукой не тронь… – Он схохотнул,  – и тут же совсем удивил:

– Конечно, я надеюсь на вас.

– Не понимаю…

– А что понимать! Они ждут меня на неделе – привези, мол, что-нибудь солёненькое, можно лдаже частушки и анекдоты. Ведь читатель любит весёлое…

– Вот и пишите, дерзайте. А я только порадуюсь. – Мне уже хотелось прервать разговор, но Иван Варнавич не унимался:

– А мне такая радость – не в радость. Ты же меня снова отодвигаешь. А что я Зойке скажу. Она же из тебя святого строит – хоть на божницу сади. А ты меня снова за борт. Зойка узнает – с ума сойдёт.

– И что предлагаете?

– А предлагаю вот что. – Голос у него стал другой. Он как-то потяжелел, посуровел и походил на приказ, – значит, так: через неделю я к вам явлюсь и привезу с собой всё, что написал. А вы что-то поправите, поставите на ноги и с этим я – в город. Значит, по рукам? – И телефон замолчал, и я посмотрел на него, как на врага. А на душе – сразу темень, и такое чувство, будто тебе пронесли судебную повестку и завтра идти в суд, чтоб защитить себя, оправдаться. И за что мне такое, за что?..

 И эта тяжесть висела на мне весь день. Даже и ночью не спалось. И чтобы скоротать время, я достал свои тетрадки и попробовал что-нибудь записать, – но полный провал. Не было ни слов, ни мыслей и опять захотелось забросить свои листочки куда-нибудь подальше и сразу о них забыть. А может это сделать прямо сейчас?! И не успел я что-то решить, как под окном раздался собачий лай. Это подала голос соседская собачонка Гулька. И мне её жаль, ведь она постоянно голодная и дрожит вся от холода. Бедная, бедная… А хозяева её в дом не пускают, и ночует она в старом, полусгнившем курятнике, но всё равно сколько в ней радости, какого-то собачьего счастья, когда она смотрит на солнышко, на зелёную травку… А как она любит меня! И как увидит – так и бросается в ноги, и вся прямо корчится от радости, от любви ко мне. Но этого ей мало, ох, мало! – И она падает на спину и поднимает лапки, а они все в каких-то ссадинах и рубцах. Зато над лапками сияют глаза. И какие глаза. Они так и светятся и горят, и Гульке хочется что-то сказать. А я думаю – Господи, подскажи мне и вразуми: может, в эту Гульку зашла чья-то человеческая душа? Иначе откуда эти глаза, это сияние и свет. Наверно, я смешной сейчас, ненормальный, но что взять с нас – стариков, ведь у каждого – свои пунктики и причуды. Вот и я – такой же, и никто меня уже не исправит. И такое будет до последнего дня. А он уже близко – можно даже потрогать. И я рассмеялся – что за блажь ты несёшь, как это можно потрогать. Но всё равно я развеселил себя и мне стало полегче. И скоро, совсем скоро я провалился в сон. И ночь прошла незаметно. А утром я проснулся от странных звуков. Мне показалось, что в окна кто-то стучит и вызывает меня. А потом догадался – это же ветер напополам с дождём. И этот дождь не стихал два дня подряд и был уже холодный, со снегом. Но на третий день небо посветлело и показалось солнце. И я образовался таким переменам и даже собрался на прогулку, но помешал дон Кихот. Я стал уже забывать про него, но он снова явился и как всегда внезапно. Мне даже показалось, что он стал каким-то другим. По крайней мере, вёл себя очень решительно, по-хозяйски. И я ещё не успел понять, кто ко мне зашёл, как он шагнул прямо через порог и со всего маха рухнул на диван. В диване что-то скрипнуло, задрожало – видно не выдержали старенькие пружины, которым было, наверно, полвека. И этот скрип не понравился гостю, – он даже поморщился, но сказал весело и решительно:

– Вот и мы! Поди не ждали, а мы явились, не запылились… – Он замолчал, видимо, ждал ответных слов. Но я почему-то растерялся и чуть слышно пробормотал:

– Вы ко мне?

– Ну и ну, бляха-муха… – Он немного помедлил и вдруг захохотал:

– Нет, не к вам я пришёл, а к чужому дяде… – Он резко встал с дивана и подошёл к столу. Потом поставил на стол свою сумку.

– Я хотел навестить вас через неделю, но Зойка сказала – куй железо, пока горячо. К тому же все материалы при мне. – Он порылся в сумке и стал доставать какие-то бумаги. И сразу в комнате как-то резко, удушливо запахло дешёвым одеколоном. И этот запах – от сумки, а может быть, от него самого. Ведь на нём был новенький серый костюм и беленькая рубашка, а на ногах тяжёлые ботинки на толстой подошве. Наверное, тоже новенькие. Он их не снял у порога и наследил на ковре, когда шёл к дивану. Мне это не понравилось, но видно надо терпеть. И я молчал и приготовился слушать, ведь в ладонях у него трепыхались какие-то листочки. Но он почему-то медлил, и я попросил:

– Ну что у вас? Что за листочки?

– Удивляюсь тебе, Семён Петрович. – Он опять перешёл на «ты», и лицо помрачнело: – Прямо ума не приложу. Я же говорил, как меня приветили в «Живом слове». И велели привозить, что напишу. Вот я и привёз. К тебе на отзыв. А от тебя – прямо в город. Может, они выпишут денежки. Обещали ведь или как?

– Вам виднее, Иван Варнавич.

– Ну раз виднее, то слушай. – И он поднёс один из листочков очень близко к глазам и начал читать:

Не могу я утерпеть,

Чтобы задом не вертеть, –

Вот какая сатана –

Так и вертится сама…

Ну как? Ухохота? Но раз молчишь – почитаю ещё:

Говорят, что я старуха,

Только мне не верится, –

Ну какая ж я старуха –

Всё во мне шевелится…

Ну что? Опять молчишь, бляха-муха. Это ведь Зойка мне записала. У ней таких присказулек целый ворох. А теперь пусть народ почитает, а мне выпишут денежки. Как ты думаешь – сколько дадут?

– Это сложный вопрос.

– Ох, ох, охо-хо! И давай не играй в молчанку, а доставай ручку и пиши отзыв! Хотя бы на страницу, но лучше на две…

– Надо подумать, Иван Варнавич.

– Ну что с тобой делать. А может ещё почитать?

– Давайте… – Это слово вылетело у меня как-то сразу, без спроса, и я пожалел об этом. Потому что он одним движением распахнул свою сумку и достал продолговатый синий листочек и быстро заговорил:

– А теперь послушаем анекдоты. Но только предупреждаю, Семён Петрович, ведь хороший анекдот – это пряник. И давайте посмотрим в оба глаза на пряник – только зачем? А затем, что это еда не для всех. Даже голодная собака от него нос воротит. А всё потому, что не знает его вкуса, не приходилось. Но уж если распробует – тогда берегись… – И тут я его остановил:

– Нехорошо, Иван Варнавич. Я ведь не бродячая собака и попрошу выбирать выражения.

Но он как бы не расслышал меня и развернул листочек и стал читать: «Пришла как-то к гинекологу женщина, вроде моей Зойки, разделась и села в кресло. А доктор ей – выше, выше! Девушка подняла ноги повыше, а доктор снова: «Я же сказал, что выше…» А девушка: «Выше поднять уже не могу». И тогда доктор прямо вышел из себя: «Я же сказал вам, что кабинет гинеколога этажом выше, а здесь – парикмахерская. Так что – адью…» Ну как, Семён Петрович, сделай оценку. Думаю, нет слов, одни буквы. Неужели это не будут печатать? Он смотрел на меня выжидательно, а я молчал. Я опять почувствовал, что смертельно устал. В такие минуты у меня начинает болеть затылок и даже путается сознание. Точнее сказать – не сознание, а что-то происходит с речью: Хочу сказать одно, а выговариваю совсем другое. Так и сейчас – он просил меня сделать отзыв, а я стал задавать вопросы:

– Когда собираетесь в город, в редакцию? Наверно, с женой поедете?.. – я ещё хотел о чём-то спросить, но он перебил:

– А ты снова хитришь, Семён Петрович! Мне ведь нужен отзыв, а ты языком молотишь… Ну что? Я жду! – И он в упор посмотрел на меня, глаза не моргают. И я, наконец, собрался с духом и сказал, что думал:

– Не обижайтесь, Иван Варнавич, но ваши труды печатать не будут, ведь газета – не КВН… – И не успел я договорить, как он соскочил с дивана и заходил возле меня кругами, щёки у него покраснели, а носик задёргался. А я, старый дурак, бросился его успокаивать:

– Не волнуйтесь, не надо. Я ведь в частушках, а тем более – в анекдотах, не разбираюсь. Это всё равно, что послать меня к больному вместо хирурга… – И в этот миг у меня перехватило дыхание, и я замолчал. И мой гость тоже молчал. Но молчал как-то воинственно, настороженно, ещё миг – и что-то случится. Так бывает, когда сходятся тучи перед грозой. И вот грянул гром, – и я вздрогнул от его резкого голоса:

– А ты обманщик, Семён Петрович! И мою Зойку ты гробанул. А я слушал её, поверил – у него, мол, два высших образования, – прямо король… А может тебе денег надо, я заплачу за отзыв! Хоть сейчас дам две тыщи – может хватит на рыло?! – И после этих слов меня прямо взорвало:

– Вам не стыдно – предлагать деньги! Я не взяточник, не бандит. И у меня – не рыло, я – человек.

И после этих слов он захохотал:

– Ошибаешься, Семён Петрович! Это мы с Зойкой люди, а ты – совок, недобиток. Всех вас надо было к стенке, но Гайдар пожалел. А лучше бы побросать в одну яму да заборчик поставить, а рядом посадить караульщика… – он задохнулся и обессилено упал на диван. А у меня ещё хватило сил пошутить:

– А караульщиком сделать вас, Иван Варнавич.

И он резко повернулся ко мне и поднял правую руку и сжал кулак:

– А ты меня не унижай, не топчи. Я – не караульщик, я – человек. И скоро таких, как я, будут тысячи, и мы возьмём метлу и выметем на свалку разный мусор и хлам. Так что спасайся, как можешь, Семён Петрович, пощады таким не будет. Пришли новые люди – и открывай ворота! – И после этого он поднялся с дивана и шагнул к двери. И дверь скрипнула каким-то жалобным, совсем человеческим голосом. А мне, странное дело, стало вдруг легко, легко. Только захотелось на улицу, поскорей бы – на свежий воздух. И я стал искать свою курточку, но в этот миг на крыльце что-то загремело, как будто чьи-то шаги. Но, слава Богу, я ошибся, я не расслышал. Это прибежала навестить меня соседская собака Гулька. Я с радостью открыл ей дверь, и она ткнулась мне в колени.

 

Ночной сторож

X

Эту страничку я начинаю с признания: моё общение с дон Кихотом закончилось очень печально, – я заболел. Но может быть, это была совсем не болезнь, а просто усталость, мои разбитые нервы. И как итог всего – я стал терять память. Да, да, так и случилось. Я даже с трудом запоминал номер домашнего телефона и потому записал его на бумажке и спрятал в дальний карман. А тут ещё моё одиночество. Ведь моя Аннушка уехала опять в город – нянчиться с младшим внуком, а меня оставила домовничать. И вот  я – совсем один. Особенно тяжело по ночам. Конечно, нет нормального сна, и мучают головные боли. И как с этим бороться, да и зачем. Я же знаю, что это уже старость, которая не даёт мне спуску и отнимает последние силы. И всё-таки я не сдаюсь. Правда, иногда я бессилен, и такое случается по ночам, – я ведь написал уже о своей бессоннице, об этих мучениях. Да, мучениях, потому что ночи кажутся бесконечно длинными, – не переждать. Но иногда наступает какой-то просвет, – и приходят сны. И часто они странные, с каким-то дальним намёком, потому что уносят тебя к совершенно неведомым берегам. Особенно поразил один сон, который я пережил буквально вчера, а сейчас я попробую его описать.

Но вначале ничего не предвещало этой страшной, удивительной ночи. Правда, день накануне был какой-то рыхлый, туманный: от домов поднимались испарения, – и дома как будто потели, изнемогали. А потом наступила эта самая ночь, и я рано улёгся в постель. У меня болела голова, и я мечтал побыстрей провалиться в сон, чтобы забыть обо всём. Но сон не приходил, – не давали покоя ноги и очень ломило в затылке. Это заговорила моя гипертония и к этому пора бы привыкнуть, ведь осенью все старики болеют. Правда, стариком я себя ещё не считаю, – бодрюсь и не жалуюсь, – такой видно характер. Но считай не считай, но всё равно под осень ноют все косточки, и голова моя давно побелела, а самое главное – у меня уже двое внуков. Вот о них-то, сердешных, я и раздумался, и потому сон убежал. Но вскоре всё изменилось: за окном вдруг поднялся ветер и стал раскачивать мои клёны. Я уже как-то писал, что они растут у меня прямо под окнами и в непогоду так призывно шумят. Они словно мне что-то говорят, сообщают и под этот говор в душе оживает много хорошего и сразу успокаивается душа. Вот и тогда мне стало легко, хорошо, и я, наконец-то, заснул. И сквозь сон я ещё слышал, что у меня будто звонил телефон, но я не подошёл к нему, потому что окончательно не проснулся. Да и как проснёшься, если я уже увидел во сне старого, измождённого болезнями человека. И этим человеком был я, потому что я узнал своё лицо, свои глаза, свои руки. А в ладонях у меня был какой-то стакан, в который что-то налито, может быть, чай. И я пью его маленькими глотками и мечтаю о настоящей еде. Но еды этой нет, потому что я – одинокий бездомный. А где же мои близкие и моя семья? Но семьи нет и не будет, и все почему-то бросили и забыли меня. И я живу на положении нищего, побирушки. А питаюсь я в бесплатной столовой при церкви. Там бывает горячий супик, а к супику иногда добавляют котлетку с компотом. Вот за этим компотом меня и заметил молодой попик. И это случилось в том же сне в ту же ночь. Я, конечно, никого не ждал, и попик подошёл неожиданно, и я даже вздрогнул и стал смотреть на него в оба глаза. Меня поразила его чёрная длиннополая одежда. Но попику это не понравилось, и он проворчал: «Чего  уставился, – это ряса! А хочешь я тебя удивлю?» И он удивил, потому что предложил мне работу. А работа простая – подметать церковную ограду и быть ночным сторожем при храме. Конечно, я с готовностью согласился, ведь теперь у меня появится крыша над головой и бесплатная кормёжка…

Так и случилось, как думал, а сон между тем продолжался. Перед моими глазами мелькали какие-то люди, и я чувствовал, что они меня уважают. Да и быт мой устроился – лучше не надо. Ведь ночевал я теперь в тёплом сарае, где хранились мётлы, лопаты и старые бочки. А рядом с этими бочками кто-то поставил дряхлый, видавший виды диванчик. Вот на этом диванчике я и коротаю теперь все ночи. А днём я сажусь на него и что-то читаю. У меня даже появилась в этом сарае собака. Откуда она явилась – не знаю, но я при первой же встрече назвал её Мальвой. А она только этого и ждала и сразу завиляла хвостом. Значит, её так и звали, хотя хозяев её не знаю, да и были ли они – неизвестно. И меня всё в ней забавляло, особенно хвостик. Он был очень коротенький, какой-то рыжий обрубок. Но это её не портило, наоборот, – даже выделяло, подчёркивало характер. Правда, Мальва оказалась кобельком, но я не стал ей навязывать другое имя – пусть, мол, останется Мальвой, пусть так и будет. К тому же собачка меня по-настоящему полюбила, и я платил ей тем же. Мы даже спали вместе на том старом диванчике, и мне было тепло от неё, даже не надо одеяла…

 Вот сейчас я немного прервусь, потому что сделал ошибку. Но какую? Очень простую, я ведь только что написал – «мне было тепло от неё», – а надо бы – «от него», ведь Мальва у меня – кобелёк… Значит, я сделал грамматическую ошибку. Правда, грех невелик, но всё же, всё же, – я ведь филолог. Так что можно меня и поругать, но давайте простим старика, к тому же я ещё не закончил рассказ, а он опять – о моей собачке. И я только что написал, что мы спали вместе. А ведь так и было: собачка часто ложилась мне прямо на грудь, и я слышал, как у ней стучит сердце. И душа моя ликовала – много ли надо душе. Но всё на свете – временное, пустое, потому что после радости часто приходит беда. Так и случилось и ничего не исправить, ведь однажды Мальвы я не дождался. Правда, я не сразу понял, что она потерялась и потому терпеливо ждал и надеялся – всё равно, мол, она прибежит, вот наступит ночь, и мы встретимся. И я сидел на диванчике и прислушивался к каждому шороху, и так проходил час за часом, а потом наступила ночь. И вот за окнами темень, а я всё один, – и меня охватило отчаяние, и я стал молиться: «Господи, Боже мой, прошу тебя, умоляю… Помоги мне найти собаку. И не оставляй меня в горе…» Но моя молитва, наверное, не дошла и я заплакал. О, Господи, как это страшно. Вы плакали или нет – во сне? Ведь это ещё печальней, чем в жизни… Но мои слёзы не помогли, и я выбежал за церковную ограду. Выбежал и сразу закричал, замахал руками: «Мальва, Мальва! Где ты? Отзовись!! А в ответ – ни звука, ни шороха, и только луна сверху точно смеётся, кривляется – чего, мол, кричишь, дурачок? Ведь нет уже твоей Мальвы, нет, нет и не будет. А сердце моё прямо колотится, лезет в горло, и я остановился. Но вокруг – ни души и только луна… Я погрозил ей кулаком и повернул обратно. И через минуту я уже в церковной ограде и пробираюсь к сарайчику. И вдруг меня словно кто-то останавливает, а кто – я не знаю, не чувствую, – и мне стало страшно. Но меня можно понять, ведь дверь в церковь открыта и оттуда пробивается какой-то голубоватый, туманный отсвет. Но что это, что? И я иду туда, чтоб узнать. Иду быстро, стремительно, и опять сердце где-то у горла. Я делаю ещё шаг и замираю. И в этот миг глаза мои замечают, как у самой высокой иконы святителя Николая горит большая свеча. Она – не одно, рядом свечи поменьше. И от них голубое сияние. Я подхожу поближе и становлюсь на колени. А губы мои что-то шепчут, но слов я не слышу, не понимаю, но всё равно мне легко, легко, и я протягиваю вперёд ладони. Они точно хотят дотронуться до свечей. И, кажется, им удаётся… Но в тот же миг я просыпаюсь. А за окном уже светлый день, и я не понимаю, что со мной было. А потом медленно соображаю, догадываюсь, что это же был сон, какой-то редкий, удивительный сон, и ты прожил в нём много часов. Но ведь так не бывает. Да, не бывает, но это же сон, потому успокойся…

Но успокоиться я не могу. Мне нужно что-то делать, куда-то идти, и я знаю куда. И потому я быстро набрасываю на плечи курточку и вот я уже – на крыльце. А потом – прямо в церковь. Меня словно ждут там, торопят. Да, торопят, приказывают, а кто – я и не знаю, да и зачем… Но всё равно я убыстряю шаги. И вдруг у самой церковной ограды ко мне бросается рыженькая, лохматая собачонка. Она – маленькая, с ноготок, и хвостик такой же – обрубыш. И я назвал её Мальва, Мальва, ты чья?» И она бросилась ко мне под ноги. Господи, что со мной, неужели дошли мои молитвы? Неужели сбываются наши сны?..» Но кто мне ответит на эти вопросы. Наверно, никто не ответит…

С этими вопросами я и вернулся домой. Но дома – тишина, одиночество и снова – тяжёлые мысли. И чтобы успокоиться, я достаю свои тетрадки. Ведь часто они меня успокаивают, и я опять оживаю. Думаю и сегодня они приведут меня в чувство, и я беру в ладонь ручку и начинаю писать…

(Продолжение следует)

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода»; Международное общественное движение «Арестантское уголовное единство».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Виктор Потанин
На семи холмах
XV- XVIII. Яшенька. Наш праздник. Последние слова…
25.01.2021
На семи холмах
XIII-XIV. В гостях в друга. Приезжая
17.01.2021
На семи холмах
XI-XII. Бесплатная лекция. Вредный старик
13.12.2020
На семи холмах
IX-X. Дон Кихот из Обрядовки. Ночной сторож
09.12.2020
На семи холмах
Повесть. VIII. Последний солдат
30.11.2020
Все статьи Виктор Потанин
Последние комментарии
Кончаловский вытащил из шкафа «скелет»
Новый комментарий от учитель
18.02.2021 01:56
Все на борьбу с ковидом!
Новый комментарий от Vladislav
17.02.2021 23:05
«Заноза» Патриарха Кирилла, или У Кураева длинные руки!
Новый комментарий от Наталья Сидорина
17.02.2021 21:15
Снова страсти по «железному Феликсу»
Новый комментарий от Русский Сталинист
17.02.2021 21:11
Как большевики с «февралистами» дружили
Новый комментарий от Русский Сталинист
17.02.2021 20:57
Пандемия коронавируса: вопросы всё острее
Новый комментарий от Калужанин
17.02.2021 20:18