На семи холмах

Повесть. VI-VII. В полях. Ночи-ноченьки

 

I. Записки сельского учителя

II. Мимо белых-белых берегов

III. А гуси летели высоко, высоко…

IV. Вся жизнь впереди…

V. Афганец

 

 

В полях

VI

Ох, уж эти воспоминания! Порой они так и ходят за тобой и мешают жить. Так и случилось тогда. Ведь я ещё много дней носил в себе эту встречу с Мишкой Сычёвым. Он даже ночью, во сне, приходил ко мне и стучал своими костыльками и ругал меня и грозился. А утром я просыпался весь в холодном поту. И в эти минуты мне даже думалось – а не закинуть ли мне подальше свои тетрадки, чтоб не терзать свои нервы. Ведь я уже как-то признавался, что писать о своих близких – всего тяжелее. Потому что сколько людей – столько же и характеров. И многие из них – вовсе не сахар. К тому же кто-то из них, особенно из молодых, даже утверждает, что я совсем не сосновский, а какой-то приезжий. И приводят разные доводы: посмотрите, мол, Семён Петрович, на свою стать – она у вас какая-то городская и совсем не крестьянская, да и ростом Вас Бог не обидел. Да и волосы-то потрогайте – они у вас какие-то медные, рыжеватые, а рыжих в Сосновке отродясь не было. Всё это я слушаю и немного расстраиваюсь, но на каждый роток не накинешь платок. Правда, есть у меня и свидетели. И первый из них – наш молодой физик Пётр Андреевич. Он пришёл в школу на год позже меня, но всё равно мы с ним отлично сдружились. У нас, молодых тогда педагогов, появились общие заботы, вот они, наверное, нас и подружили. Однажды я даже помог ему в крупном несчастье: Пётр Андреевич решил бросить школу и уехать от нас навсегда. Конечно, для меня это горе, а для нашей школы – горе двойное: попробуйте найти хорошего физика в конце первой четверти. Но я уговорил его остаться. Правда, чего это стоило! Вот эта история и пришла сейчас в голову. К тому же недавно я получил письмо от Петра Андреевича. Он пишет, что ещё полон сил, правда, пережил уже два инфаркта, но умирать он приедет, конечно, в нашу Сосновку. Ведь здесь его вторая и главная родина. Вот какие слова! И я решил сегодня вспомнить об этом редчайшем человеке. А вспомнить можно о многом. Ведь Пётр Андреевич был у нас заядлый любитель  природы и вдобавок всего – охотник. А это для молодого учителя – просто счастье, ведь всегда все горести и печали можно унести в поля, в природу – и там утешиться. Вот и эта история как-то прикоснулась к природе. А началось с того, что я встретил своего дружка ранним утром, и вид у него был убитый. И он сразу сообщил мне, что собрался на охоту и нельзя пропустить такой день. И он был прав – такой день пропустить – большой грех. Но я всё равно не удержался и спросил: «А сам почему такой кислый?» А он в ответ усмехнулся: «Зачем спрашиваешь, если сам всё знаешь…?» И я действительно знал о его горе. Оно пришло ещё вчера и свалилось на его голову, точно камень. А может и посильнее камня, ведь десятиклассник Юра Сажаев – отличник и скромница – обозвал нашего физика «подлый человек» и хлопнул дверью. И она закрылась за ним, и всем стало жутко и стыдно. Класс смотрел на Таню Чуварину. Она закрыла глаза, хотела заплакать, но слезы не приходили... Всё случилось из-за неё.

Физик повторил новый опыт, а Таня шепталась с Сажаевым. Потом Сажаев передал ей записку, заёрзал, глаза загорелись воровато. Таня прочитала и вспыхнула, взглянула лукаво на физика. Тот подумал: в записке, видно, стихи на него и шаржи. Вся школа знает, что Сажаев поэт и художник. И физик крикнул чужим хриплым голосом:

– На стол записку!

Тишина поползла по классу. Физик схватился за галстук, он впился в шею, и крепко затянулся узел. Глаза у физика заморгали беспомощно и округло. Он медленно опустился на стул.

А за окном уже летели снежинки, в тополях ходил ветер. На крыше бренчало железо, его раньше было не слышно, а теперь, в тишине, оно пугало. Сажаев сжал виски в ладонях, видно, здорово испугался. А физик краснел всё больше и больше, – но это уже начиналась злость.

– Он был очень молод, застенчив, учил первый год и думал: все над ним потихоньку смеются – над его маленьким ростом, басом не по фигуре. Когда он шёл по школьному коридору, то всё время оглядывался, желая поймать обидчика, увидеть его лицо и глаза и прочесть в них насмешку, и если это случалось, жалел себя болезненно и самозабвенно. Детей он плохо понимал, особенно их игры и постоянную радость в глазах, опять думалось о себе, как о брошенном, одиноком. Это пришло и теперь, и он сверкнул глазами.

– На стол записку!

Сзади хихикнули. Физик часто задышал, запылали щеки, шагнул к Таниной парте, разжал у Тани кулак и выдернул записку. В записке четыре слова: «Я люблю тебя, Таня».

Сажаев  вскочил из-за парты, крикнул надрывно: «Подлый челове-ек!» – и выбежал, красный, обиженный. В класс заглянула уборщица, сверкнула на физика глазами и стукнула дверью.

Класс всё понял, загудел, – и Таня заплакала. Слёзы пришли внезапно, когда уж не ждались, и теперь не унять, катятся по щекам. Ей стало стыдно. Пробовала утереться платком – не вышло, и тогда опять увидела лицо физика. «Вы злой, подлый...» – выдавила она из себя и, рыдая, выбежала из класса.

Физик мял в руках записку, съежился, молчал. Сказать-то нечего – велико горе.

Когда Юра Сажаев выбежал на улицу – от страха стало больно в ногах. «Физик не простит. Нет, не простит». Потом страх кончился – стал думать о Тане. Он забывал обо всем, если думал о ней. Ив этих мыслях столько вставало клятв, признаний, столько нежности поднималось к горлу, что в нём начинал жить совсем другой человек, весёлый, сильный, прощающий, и нёс его вперёд и вперёд, а куда – и сам не знал. И сейчас этот человек опять ринулся по дороге и плохо слышал, как шумели в подворотнях гуси, как трещал застрявший в канаве комбайн-самоходка, как возле него ругались мужики весело и беззлобно. Человек выбежал в степь. И тут Юра пришёл в себя, зашагал к стану – там брат. «Покатаюсь с братом на тракторе. Переночую в вагончике. Пусть потеряют дома и обвинят физика-коротыш­ку», — подумал Юра, и стало совсем хорошо. Засвистел, потом запелась какая-то песня и снова стал думать о Тане. И ему хотелось, чтоб о его счастье знали все на свете. И он выбегал на ближайший пригорок и кричал на всю степь: «Таня-а-а, Таня-а-а!!» И слова уходили к небу, и там ещё долго оставались в вышине, разбегаясь и сталкиваясь, – и эхо качалось, звенело над полями: «А-а-а…!» Поля лежали пустые, прозрачные, готовые к первому снегу. И чем дольше он шагал по ним, тем радостней и счастливей теснились мысли, и было так хорошо от них, так легко… А может, через год они будут уже вместе, навсегда вместе. И неужели такое сбудется, неужели?! И как это чудно – вместе! Ему было стыдно об этом думать, но всё равно это милое, тайное заходило в голову, и она тихо кружилась, жила в каком-то оцепенении. – И вдруг он представил свою судьбу, нарядную, шумную, с песнями, с плясками через улицу, увидел и себя – жениха. Он, конечно, будет в белой-белой белоснежной рубахе, и таким он пойдёт рядом с Таней, и всё село будет ахать: «Ай да Юрка, какую выбрал! Надо же, какая красавица!.. И лучше её нет на всём белом свете. А сама свадьба будет, конечно, весной, когда на косогоры выйдут цветы… А сейчас неожиданно начался ветер, но Юра не слышал ветра. И шагал он быстро, и шаг у него был широк, крепок, как у мужчины. Поля стояли светлые, весёлые, хотелось идти по ним вечно. А всё потому, что в голове была Таня. Она ведь не здешняя, а приезжая. Отца её перевели в Сосновку из большого города, и потому Таня была во всём другая, нездешняя. И такая красивая: она всегда ходила в белом свитере и в узкой чёрненькой юбочке. И Юра сразу же полюбил её , такую тоненькую, изящную. И сегодня он, наконец, решился. Написал ей всё – пусть знает! Пусть знает…

…Брат его ни о чём не спросил. Да и было некогда, – на последнем участке кончали зябь. Трактор ходил по полю до вечера, а вечером зажёг фары. К тому же ночью похолодало, и повалил снег. Снега так быстро не ждали и думали, что он не настоящий. Но снег шёл настоящий, сначала сыпал робко, а потом закружился над фарами тяжёлыми белыми метляками. Их стало так много, что фары не могли пробить прожектором белую тучу. А в кабине уютно, только позванивают от ветра боковые стёкла. И Юра улыбается, хотя он немного загрустил. Наверное, через год ещё ничего не выйдет из свадьбы. Таня уедет в институт, а он останется работать в Сосновке. И пока Таня учится, он построит ей дом, огромный, из тяжёлых сосновых брёвен. И потом они будут жить в этом доме: Таня станет встречать его с работы, уставшего, голодного и будет кормить его оладьями. Он засмеялся – а почему оладьями? – И тут же успокоился – мало ли фантазий в его счастливой голове… Снег летел тяжёлой стеной, и трактор дёргался на поворотах. Но Юра всё равно улыбался, потому что перед ним постоянно вставала Таня и была она как живая, можно даже потрогать рукой… Но это, конечно, его фантазии, потому что Таня в это время была далеко. Физика она уже ненавидела. И когда выбежала из класса – сразу пошла домой. На улице было ветрено, и слёзы быстро высохли. Дома никого не было. Отец в поле, и мать в поле. Совсем одна Таня. Стала думать о Юре. Когда ей было тяжело, она всегда о нём думала, и тяжесть сползала. Достала из комода голубую тетрадку – дневник. Вывела – «28 сентября», – красным карандашом нарисовала березку – листья с неё падают. Значит, осень пришла, раздевается берёзка, будет всю зиму стынуть. Слова «28 сентября» два раза подчеркнула, – значит, день этот очень важный. Стала писать: «Сегодня мне признался Юра Сажаев... Теперь мы с ним, как жених и невеста... Но я ему ничего не ответила – пусть помучится, сильней ещё влюбится...»

Пусть помучится, пусть помучится... Как она хорошо придумала! Потом легла на кровать. Подушка нагрелась от солнца, и Таня заснула. Проснулась она вечером, когда вернулся с полей отец. Он достал из кармана снежок и сунул ей за платье. Таня рассердилась, а отец закружил её по комнате:

Эх ты, зимушка-зима,

Ты холодная была...

Таня подпелась тоже.

А физик в ту ночь совсем не спал. Он терзал себя за то, что, наверное, разбил первую любовь, за то, что он и в самом деле противный, злой, коротышка, и ребята уже поняли это.

Пётр Андреевич решил уйти из школы. Ещё летом его сманивал директор совхоза инженером в мастерские. Сейчас он решил согласиться. Всё равно теперь никогда не встретится ни с Таней, ни с Сажаевым, всё равно все ребята увидели, какой он противный.

И когда ночью начался снег, он накинул на плечи пиджак и вышел на улицу. Из окон домов выступали длинные белые полосы, в них густо кружились снежинки, казались живыми. Улица спала, и слабый ветер мягко трогал лицо. Физик усмехнулся: «Как дальше жить, Пётр Андреевич? Загнали тебя в угол, как пса... Да сам конечно же, виноват…» Но тишина, снег, пустая улица успокоили, приглушили боль. И он ещё долго стоял на крыльце, отрешённый, ссутулившийся, с непокрытой головой. И уже зябли руки, но ему казалось, что их кто-то трогает из тьмы, холодный и злой. И вдруг, как по чьему-то приказанию, ему нестерпимо захотелось поговорить с человеком, заглянуть ему в живые глаза и услышать от него что-то милое, доброе, – такое, о котором можно услышать только от отца или родного брата. И вдруг сжалось сердце – «О, Господи, о чём ты мечтаешь, ведь у тебя совсем не друзей. Так что уймись, милый, и не строй планы. Ведь кругом виноват – и кайся…» А снег уже полетел крупными хлопьями, холод уже без спроса залез под пиджак и загнал его в дом. Но всё равно ещё минут пять он постоял на крыльце, но потом не вынес и зашёл в комнату. К тому же уже посветлело в окнах и близилось утро.

А утром он решил уйти с ружьём куда-нибудь подальше, и там, в полях, всё решить о своей жизни.

Он так и сделал, ходил по полям и даже хотел выследить какого-нибудь заплутавшего рябчика, но не повезло. И он опять стал мучительно думать о своей жизни, а больше всего – о Тане и о Сажаеве, и он уже понял, что завидует им, завидует их робко начинающемуся счастью… А будет ли такое когда-нибудь у него, будет ли, а если не будет, то что тогда, что?.. А снег уже разошёлся сильней, и это было хорошо, потому что он успокаивал боль. И Пётр Андреевич твёрдо решил – уеду отсюда, обязательно уеду! И такое бы, наверно, случилось, но у нас через месяц появилась новенькая – учительница истории Наташенька Гусева. У ней в Сосновке жила родная бабушка, и та на восьмидесятом году жизни совсем обезножила и внучка её пожалела – из райцентра переехала в нашу Сосновку. И бабушка рада и Наташа. Сама вся ходит задумчивая, счастливая. Оно и понятно. Ведь под Новый год у ней свадьба. А жених кто? Догадайтесь! Но не будем ломать голову – это мой дружок Пётр Андреевич. Помните, на этих страничках я признался, что уговорил своего дружка остаться в Сосновке. И я был рад – всё так и случилось. Но моя радость жила всего три года, потому что скоро его перевели в райцентр и сделали директором школы. Что поделаешь – хороших людей всегда не хватает. Но я не в обиде. Ведь эта школа теперь одна из лучших в области. Хоть пиши о ней книгу. Так что отдаю кому-то идею. И вы ещё поблагодарите за это старого учителя Семёна Петровича Стародумова. Он ведь тоже когда-то хотел стать писателем. И не ругайте его за это, ведь ничего нет на свете лучше книги. А о писательстве теперь даже не думаю. Просто по молодости какая-то блажь ударила в голову. Но теперь, слова Богу, я успокоился. Да и осень пришла в Сосновку. А для меня это время, точно болезнь. Но лучше сказать – наказание. И отменить бы эту осень, но как? И как набраться терпения? Ведь с утра у нас дождь, а потом и днём – то же самое, а потом незаметно опускается ночь. Ох уж эти ночи-ноченьки, ночи осенние…

 

Ночи-ноченьки

VII

Эти ночи особенно тяжелы для нас, стариков. И я часто ворчу про себя – ах, эти ночи-ноченьки, злые ночи осенние и почему вы такие длинные, такие унылые – не переждать вас, не смыкать. Особенно мне тяжело по субботам. А если спросите – почему? Да потому что в этот день мои соседи уезжают в город, а в ограде у них остаётся собака-овчарка. И вот закрываются ворота, проходит час-другой, – и собака начинает тосковать по хозяевам. Она воет, скулит, гремит цепью, – и такое потом всю ночь напролёт, и ничем её не унять. И как это вынести! В такие ночи я мечтаю, чтобы кто-нибудь постучал в мою дверь, а потом бы зашёл, но ничто не заходит, никто. Видно, пришло такое время, которое видел прежде только в тяжёлом сне. Ведь люди нынче какие-то угрюмые, непонятные, и от редких дождёшься доброго слова. Да и сам я стал каким-то совсем чужим для нынешней жизни. Да, совсем чужим, неприкаянным, хотя понимаю, что от этой жизни никуда не спрячешься, не закроешься, и потому говорю себе – так что терпи, дорогой Семён Петрович, терпи и не вздрагивай. И я терплю и не жалуюсь, правда, устал уже, страшно устал. Да и годы мои нынче не те, когда и жизнь промелькнула. Правда, время летит всё быстрее, быстрее и ничем не остановишь этот полёт. Ведь в окно уже скоро постучится Новый 1992 год. А потом наступит и новый век, а надежд – хоть бы с малую росинку, хоть бы капельку. Ведь прямо на глазах куда-то уплывает наша Россия, а куда – в какие моря? И везде полно нищих, бездомных, каких-то приезжих. А откуда они явились – никто и не знает, да они и сами уже, наверно, не знают, забыли, потому что у всех – горе в глазах и отчаянье. Вот и в Москве, говорят, те же картины… Правда, я сам всё это недавно увидел, да, да. В Москве жил мой школьный товарищ Иван Васильевич, наш дядя Ваня. Так звала его жена моя Аннушка, ведь он ей – даже дальний родственник, в деревне-то через дом роднятся. И вот нынче, в июне, дяди Вани не стало, и я собрался на похороны, даже полетел самолётом, чтобы успеть. Конечно, легко мне сказать – полетел самолётом, – но трудно сделать. Ведь цена за билет – выше крыши. И тогда я закрыл в сберкассе свой счёт. Там лежали все мои сбережения – мои похоронные денежки. Да, – похоронные, потому что у стариков есть такое правило – помаленьку что-то копить и откладывать на собственные проводы. Так и я делал, ведь я тоже – старик. И вот эти денежки пригодились, и все они ушли за билет. Так что скоро я увидел Москву. Но как увидел?! Господи, милосердный, Господи, помоги мне всё описать! Помоги, потому что сразу сжалась моя душа, ведь я столицу видел когда-то совсем другой. А сейчас… А сейчас я начинаю об этом писать, вспоминать, – и ручка прямо выпадывает из ладони. Да и слов у меня не хватает, а которые приходят на ум, то они вовсе не те, нет – не те… Да и бесталанный, наверное, я, и здесь никто не поможет. И всё же я попробую что-то сказать, да и попытка – не пытка. Так что давайте посмотрим вон на того старичка-инвалида, который стоит у входа в метро, а на руках у него рыжая лохматая собачонка, а на шее у ней верёвочка с бумажным конвертиком, на котором – цена. Но никто собачонку не покупает, и у ней слезятся глаза. То ли от обиды на весь белый свет, а может просто от голода. И я подхожу к ним поближе, инвалид смотрит на меня с какой-то надеждой, но я тоже ничего не покупаю, и в глазах у него – печаль. А потом он подставляет под левое плечо свой костыль и начинает что-то укладывать в свой брезентовый рюкзачок. Наверное, собрался куда-то, но только куда, да и кто его ждёт… О, Господи, Господи-и-и, я пишу сейчас об этом, а сам чуть не плачу и хочется отложить в сторону ручку, а потом вдруг спохватываюсь и сам с собой говорю и даже приказываю – не раскисай, дорогой, не уходи в кусты, ведь ты же решился об этом рассказывать, так что действуй, наберись мужества. И я действую и перелистываю страницу и вот уже вижу, прямо отчётливо вижу какого-то худенького мальчишку возле дорожного перехода. А сам мальчишка ещё ребёнок, ему лет пять всего и не больше. На нём коротенькие голубенькие трусёшки, а с утра в Москве – холодно, ветрено, а ему – хоть бы что. А в губах у него – такая же голубенькая дудочка, которая что-то выпевает, постанывает, а в ногах у него – нет, не могу… Как об этом сказать, как описать, ведь в ногах у него – стеклянная кружечка, в которую бросают монетки. И как это назвать, ну как, как? Мы же своих детей отправили на панель, и кто ответит за это, кто объяснит, а объяснять всё равно придётся, ведь любой грех наказуем, любой, – и прощенья не будет. Но думаю, мне не дожить до этих времён. С моим здоровьем бесполезно строить какие-то планы. А пока в моей голове оживают уличные музыканты. Они играют на чём угодно – кто на трубе, кто на скрипке, но большинство – на гитаре. И их так много, как грачей в весеннюю пору. Они стоят возле дверей больших магазинов или толпятся в проходах метро, они сидят даже на садовых скамейках, и каждый ждёт подаяния. И у многих измождённые, просящие лица. Но Москва слезам не верит. Об этом сказано ещё до царя Гороха. Но всё равно я не могу забыть эти лица. И вот я подхожу к какому-то перекрёстку, а там, под фонарём стоит худенькая, белокурая девушка и старательно выводит тоненьким голоском: «Мне Россию не измерить… Синеокая страна…» Голосок дрожит и захлёбывается, и а прохожих это, наверное, действует, потому что в стеклянную кружечку непрерывно сыплется мелочь. «О, Господи, помоги этой душе, защити…» – Шепчет кто-то во мне, и я чуть не плачу. Я и сейчас чуть не плачу, но всё же пишу, вспоминаю. А для кого я это делаю – лучше не спрашивайте. Может, никто и не прочитает мои труды, – кроме моей милой Аннушки. Но сегодня её рядом нет, – она уехала в город к сыну Серёже. У нас там появился внучонок, так что надо понянчиться. И вот я сижу один и печалюсь. И если бы не моё писательство, то эти бы печали меня доконали. Ведь в нашу школу теперь я почти не хожу, да и кому нужен пенсионер – старый пенёк. К тому же сосновская школа теперь без хозяина, а это – беда. Да и беда ещё не остыла, ведь недавно я простился навсегда с очень дорогим для меня человеком – Геннадием Ивановичем Веселовым. Он и был нашим директором школы. Был, и вот его нет и мне горько и тяжело. Но ещё тяжелее об этом писать. Ведь я только что вспоминал про свою поездку в Москву, и душа моя сжималась от боли. Вот и сейчас так же плачет душа. И чтобы успокоиться, я подхожу к окну. А там, за окном, темно, ветрено и где-то приглушённо лает собака. И тут я вспоминаю – сегодня же, кажется, суббота, – значит соседи мои уехали в город, и теперь этот лай на всю ночь. И я думаю об этом как-то спокойно, размеренно, видимо, нервишки мои улеглись. И слава Богу, и я делаю два шага к столу, и вот уже в руках моих ручка, и я шепчу про себя – «Ну здравствуй, Геннадий Иванович, я сейчас буду рассказывать. И все мои слова – о тебе, родной, но только хватит ли сил? Да что уж, – раз решил об этом писать, то пиши, не откладывай, ведь твой Геннадий Иванович – редкий человек, самородок, да и Господь забирает к себе самых лучших…» Конечно, самых лучших, – согласилась со мной душа, – и надо бы хранить таких, как самое дорогое. Но не смогли, не сумели. И теперь – хоть рви на себе рубаху, но его не вернёшь. Одно утешение – это память о нём, великая память. Ведь его все уважали, любили, и эта бы любовь никогда не прошла, если бы не беда. Ох уж эта беда! И как всякая беда она явилась внезапно, упала, как камень с неба, и этот камень – на наши головы, конечно, на наши…

Но всё равно мы вначале не верили, кто же в это поверит. К тому же и день-то тогда был самый обыкновенный, какой-то даже солнечный и спокойный. Про такой говорят – стоял светлый погожий день, а наши школьники убирали совхозную картошку. И Геннадий Иванович с ними, он всегда показывал личный пример. А раз директор с ними, то все трудились на совесть. И вот собрали урожай на одном поле и поехали на другое, – картошки-то этой море. Но пешком идти расхотелось, и они вызвали трактор с тележкой, – и все разместились. Но только вырулили на тракт, – как на встречу легковая машины. И сразу машина остановилась, а там, только подумать, сам глава района. Геннадий Иванович, конечно, сразу к нему, но тот набросился, как злая собака:

– Ты что это, дорогой, вытворяешь! Почему наплевал на законы?! Ведь перевозить в тележке детей – это де преступление!

– Да нам же рядом. Каких-то два километра… – попробовал защититься директор, но начальство остановило:

– Перестань! Чепуху несёшь. А завтра, в девять утра, будь у меня. И не вздумай опаздывать! Запиши на лбу, если память дырявая.

Про этот лоб он, конечно, зря. Ведь как хлыстом огрел, не подумал, – и Геннадий Иванович подошёл поближе к нему и хотел сто-то сказать. Но машина уже рванулась вперёд и обдала его пылью. И сразу день померк, и всё на этом закончилось. И такие же слова вырвались у директора:

– Вот и всё. Теперь мне конец. Он же отправит меня в тюрьму… – И ещё хотел что-то добавить, но только махнул рукой. Мне об этом рассказали сами ребята, а я только их повторяю. И вот я пишу об этом, а в груди у меня комок, и мне так тяжело – хоть криком кричи. Но кто меня услышит, кто успокоит – наверно, одна только Аннушка. Но её сегодня нет рядом и потому тяжело…

А тяжелей всего было Геннадию Ивановичу. Ведь скоро закончился этот злосчастный день и пришла ночь. Она была такая же печальная и, конечно, без сна. Он без конца вставал с постели и подходил к окну, – хотелось отвлечь себя, успокоиться, но всё напрасно. Да и погода точно сошла с ума и даже не верилось. Ведь ещё вчера был тихий, почти летний день, а теперь ничего не поймёшь: в рамы хлестал дождь со снегом, и ветер хотел сбросить крышу. А крыша на доме железная, и железо гремело и бухало, точно где-то рядом стреляли из пушки. И от этих звуков можно рехнуться, – какой уж здесь сон. А ранним утром, ещё деревня стояла в тумане, – он стал собираться в дорогу. И собрался быстро – какие-то минуты. А потом вывел за ограду свой мотоцикл – голубенький козлик – и помчался в район. Но глава района даже не предложил ему стул, и Геннадий стоял перед ним навытяжку, как подсудимый. И вот звучит приговор:

– Мы отстранили вас от работы. Ознакомьтесь с приказом… – И он подал бумажку, а там написано, что директор Сосновской средней школы грубейшим образом нарушило трудовое законодательство, за что и несёт наказание.

– И молите Бога, да… – это заговорил снова глава района. – И молите Бога, что я не подал на вас в суд. Вы же рисковали жизнью людей. А люди-то – наши школьники. – И хозяин кабинета выразительно замолчал. Он как будто что-то решал про себя, и Геннадий Иванович попробовал оправдаться:

– Но я же думал… – И тут его оборвали:

– Не надо думать, а надо знать! Вон индюк тоже думал, да в суп попал. – И после этих слов Геннадий Иванович съёжился, как от удара. А это и был удар и удар – наповал. Но он всё-таки устоял на ногах и даже нашёл силы, чтобы выйти из кабинета. А потом посидел на стуле в приёмной и с трудом отдышался.

С этим и вернулся домой и привёз с собой такое огромное горе. И вот плачет жена, плачут дети, а их у Веселовых – трое. И как теперь жить, – хоть ложись и помирай. Ведь и жена пока без работы, – не отпускает от себя самый младшенький. Ему исполнилось всего год. Так что кругом – беда. И денег нет, и работы нет, а самое главное – на душе нет покоя, – и такое, кажется, будет вечно. Но случилось другое, – как-то ранним утром раздался вдруг звонок из района, и в телефонной трубке возник чей-то протяжный, ласковый голос и принадлежал он секретарше главы района. И Геннадий Иванович весь встрепенулся – неужели о нём вспомнили, неужели? Ведь секретарша пригласила его срочно приехать. И сразу в голове мелькнула надежда. Но тут же её перебила другая мысль, а может его дело передают уже в суд? Да, да, уже в суд. И сразу его точно ошпарили кипятком, и он решил – надо ехать сейчас же, немедленно. И хорошо, что мотоцикл в ограде, – и Геннадий Иванович собрался в район.

И вот он уже в приёмной самого главного человека, и ждать пришлось недолго – минут десять-пятнадцать. А потом открылась дверь кабинета, и на пороге появился сам глава района. Это случилось как-то внезапно, Геннадий Иванович даже вздрогнул и зажмурился. Ведь хозяин кабинета выглядел очень грозно, внушительно, как говорится, мужчина, что надо. И этот мужчина сразу же удивил: он вдруг приветливо улыбнулся и даже первый протянул руку: «что с ним? Как будто другой человек…» – Ещё успел подумать Геннадий Иванович, а секретарша уже ставила перед ним стакан чаю и вазочку с печеньем, – а сама в это время что-то наговаривала, но слов не разобрать. И всё равно Геннадий Иванович почувствовал, что это было что-то хорошее, доброе – женщины это умеют. А сам глава района в это время молчал. И молчал очень выразительно, со значением. Многие начальники хорошо это делают – молчат с каким-то намёком на что-то важное, государственное, которое таится в их голове. И человеку, сидящему напротив, сразу кажется, что он и не человек вовсе, а какая-то букашка, комарик, которому и жить-то не более суток. Что-то подобное, наверное, испытал и Геннадий Иванович, но всё же нашёл в себе силы и сделал два глотка из стакана. И когда отодвигал, ладонь дрогнула, задрожала, и это заметил начальник. Он хмыкнул и покачал головой.

– Простите… Я такой неловкий и чуть у вас не разлил… – стал оправдываться Геннадий Иванович и тому это понравилось. Он даже попробовал пошутить:

– Успокойтесь. Я ведь – не серый волк, а вы – не ягнёнок.

– Простите… – снова заговорил Геннадий Иванович, но его остановили;

– Представляете, я ведь не знал, что вы – многодетный папаша. Да и как узнаешь, – людей-то вокруг, как мошек. А вчера один мой коллега мне вдруг сообщает, что у вас целых три наследника. И все, значит, сыновья? Это правда?

– Чистая правда. У меня их трое и все, как говорится, при мне… – Улыбнулся Геннадий Иванович и подумал, что сейчас случится что-то доброе и хорошее для него. Оно и случилось. Хозяин кабинета весело крякнул и заговорил таким же весёлым и громким голосом:

– Значит, триумвират у вас, поздравляю. Для нынешних времён это редкость, да, да. Точно идёшь по дороге, запнёшься, а там, под ботинком лежит бриллиант… Что молчите – разве не так? – И он опять хмыкнул и пожевал губами:

– Ну ладно, я что-то разговорился, а самое главное ещё не сказал. А оно в том, дорогой, что я рекомендовал переписать тот приказ. И теперь ваше увольнение мы заменили на выговор. Так что падайте в ноги… Ну ладно, проехали, я пошутил… – Он громко засмеялся и похлопал его по плечу:

– А теперь надо… А ну-ка догадайтесь, что надо?.. – Он в упор посмотрел на него, как будто увидел впервые. А в голосе снова игривость:

– А надо, дорогой, вам опять приступать к работе. Ведь искать директора сейчас, в октябре, – ого-го! Нужны люди с опытом, а они все при деле. А молодого продвигать – не резон. Они, нынешние-то, все бегают за длинным рублём. А где он лежит – не подскажете? Ха-ха-ха… – Он отрывисто хохотнул и смешно подёргал губами.

– Что молчите, не знаете? Вот и я – не знаю, не ведаю, так что вкалывайте, засучив рукава. И молитесь за меня, даже свечку поставьте, да, да. Ведь я такой добренький и отходчивый и серый волк – мне не брат. Но зарубите себе и запишите на лбу – у любой доброты есть предел. Я прощаю только один раз. А если опять нашкодите – могу и штаны спустить! – И он засмеялся очень громко, раскатисто – и вдруг положил ладонь ему на плечо:

– Ну что напугались? Но я такой, такой, как говорят – не мазаный, сухой. А теперь – прощевайте… Кстати, есть такое слово в русском языке?

– Вроде бы нет…

– А вот и неправда. Значит, плохой вы филолог. Надо опять в первый класс.

– Но у меня другой профиль… – Забормотал Геннадий Иванович, но его уже не слушали. На столике призывно звенел телефон и к нему устремился хозяин кабинета. А Геннадий Иванович тоже поднялся со стула и вышел в приёмную. А там за столом сидела красивая белокурая девушка-секретарша. У ней и был тот протяжный, ласковый голос, даже и не голос, а голосок.  Вот и сейчас он звучал, как утешение:

– А я за вас так волновалась. Ведь мой папа – тоже учитель… Но скажите всё-таки – как там? – И она показала ладонью на дверь.

– Всё хорошо…

– Я так и думала.

– Да, хорошо. – Подтвердил Геннадий Иванович и вышел в коридор, а потом и на улицу. И сразу в сквере увидел скамеечку, на неё и присел, и сразу же позвонил домой – надо же успокоить жену. А потом он позвонил своему большому другу Стародумову, то есть мне, – и подробно обо всём рассказал. И теперь все эти подробности в моей голове. И потому я пишу сейчас так – точно я был с ним рядом и слышал каждое его слово. А настроение у Геннадия Ивановича было такое – хоть пой песни. И на радостях он накупил детям много подарков – разных сладостей, фруктов, а потом зашёл на минутку к своим знакомым. Но всё равно, когда вышел на улицу, стало уже темно, осенью быстро темнеет. И он решил – надо срочно домой. А мотоцикл – его родной козлик – точно бы дожидался команды. И он скомандовал: «Выручай, милый! И чтоб через час – быть дома!» И мотоцикл послушался, рванул с места, как одержимый. Так что минут через десять Геннадий Иванович уже был на главной дороге, на которой асфальт, а раз асфальт – то и скорость, хорошая скорость. И ветер теперь был прямо в лицо, но он не чувствовал ветра, да и какие тут чувства, если он сегодня такой счастливый. А выговор – это пустячок, лёгкая встряска, да и через год его можно снять, ведь его школа на хорошем счету. И ещё что-то метнулось в голове – такое же хорошее, доброе, но не буду сейчас что-то додумывать, сочинять. Правда, мог бы, конечно, ведь мой рассказ – совсем не фотографический глаз и не судебный протокол, а всего лишь голос моей души, моего сознания. О, Господи, милосердный Господи, прости за эти мудрёные слова, ведь я заговорил сейчас, как захудалый интеллигент, который прячется за слова. Но нет, нет, я ни от кого не прячусь, да и в словах моих правда, потому что пишу о том, что я чувствую, и что видит моя душа. И вот сейчас она видит, как над той дорогой поднялась тяжёлая лиловая туча. Она явилась внезапно, без приглашения, – и сразу начался нудный, холодный дождь. А мотоцикл мчался всё быстрее, быстрее, точно убегал от какой-то погони, точно за ним гнались волки… А впрочем о чём это я, – какие волки, какая погоня, – просто Геннадий Иванович торопился домой, да и мотор гудел ровно, уверенно, – так работает сердце у очень здорового человека. Но и туча не отступала, и скоро дождь хлынул, как из ведра. Правда, минут через пять он убавился, но всё равно уже всё испортил и асфальт теперь, как каток. Мотоцикл мотало по сторонам, и Геннадий Иванович еле удерживал руль. Наконец, до него дошло – надо же сбавить скорость. И он поехал потише, но не помогло, а руль прямо вырывался из рук. Да и дождь опять припустил, и теперь он сыпался, точно из сита, – мелкий, холодный и вроде со снегом. Такое часто бывает в осенние дни. И всё же Геннадий Иванович не унывал, хоть плащик уже промок насквозь, и вся одежда – хоть отжимай. «Но ничего, ничего, не сдадимся… Ещё немного, ещё чуть-чуть…» – В голове пронёсся знакомый мотив, и это сразу прибавило сил. А дорога между тем пошла под уклон, где-то рядом уже был мост через Тобол, который постоянно поправляли и ремонтировали, а раз ремонт – значит перекрыто движение. Вот и сейчас впереди что-то подобное, ведь там – скопление машин. И Геннадий Иванович занервничал, – неужели надо ждать, долго ждать? И как это вынести? Но, кажется, повезло. Да, да, он в рубашке родился, ведь машины вдруг зашевелились, задёргались, и его козлик сразу пристроился сзади, да и дождь вроде бы перестал. Теперь бы нажать на газ и помчаться, ведь дома, наверное, уже заждались, но как это сделать, как?! К тому же впереди образовалась стена. И эта стена – огромный и неуклюжий бензовоз, который подмял под себя всю дорогу, и это – беда. И Геннадий Иванович кусал губы от нетерпения, ведь надо быстрее домой, надо, надо. А впереди – этот медведь. Что делать, ведь никто не поможет! И вдруг через секунду, а может ещё раньше, в голове мелькнуло что-то озорное, нахальное – а что если… если обогнать эту чушку – и прямо сейчас, прямо немедленно!.. –  И мысль ещё не угасла, а мотоцикл уже вздрогнул, напрягся и вот уже рванулся вперёд, и это было, как молния. Геннадий Иванович даже привстал на сиденье, откинул голову, – и опять я вижу, прямо отчётливо вижу его лицо. Оно прямо горело, прямо пылало от радости, ведь бензовоз уже сзади, далеко сзади – и это хорошо, замечательно! И он снова нажал на газ, и скорость ещё больше – как хорошо, хорошо!.. Но в этот миг что-то случилось, что-то ужасное. Но у меня не хватает слов, чтоб рассказать. Да и где живут те слова – не знаю, не ведаю. Ведь мотоцикл ослепил какой-то внезапный огонь. Это были фары встречной машины. Но откуда она взялась, откуда?! – И это последнее, о чём подумал Геннадий Иванович. Правда, я не уверен, – может и не успел подумать, да и где тут успеть. Но не стану гадать, ведь ничего уже не изменишь, ведь встречная машина смяла в комок наш козлик. А потом пришла «скорая», но было уже поздно и поздно потому, что раньше «скорой» здесь побывала смерть.

А через два дня Геннадия Ивановича уже хоронили. А потом пришла тяжёлая бессонная ночь. Мои соседи уехали в город, и опять выла, тосковала их собака-овчарка. А я даже подумал, что она обиделась на хозяев, ведь обычно они бросали дом по субботам, а сейчас – середина недели, так что зачем им уезжать. Но они уехали, – и пришла тоска. И в мою душу тоже забралась с ногами тоска и совсем нет сна. И я пытаюсь считать до ста – иногда помогает, – но сегодня это пустой номер. Правда, под утро удалось всё-таки задремать, но это конечно не сон. Да и в голове начались такие картины, что хоть зови кого-то на помощь. Но кто поможет – никто, да и кому нужна моя боль. Вот она и стоит во мне и мешает дышать. А в голове… О, Господи, что творится в моей голове? Ведь там оживают опять те недавние московские картины, но почему, почему?.. И почему я не могу об этом забыть? Вот и сейчас опять в глазах тот мальчишка в своих трусёшках, а в губах у него всё та же дудочка, которая что-то выпевает, постанывает, и эти звуки похожи на плач. А в ногах всё та же стеклянная кружечка, в которую бросают монетки. И мне тоже хочется что-то бросить, но меня отталкивает от мальчишки старик-инвалид, на руках у которого рыжая лохматая собачонка. И он суёт её мне, прямо в лицо и истошно кричит: «Ну купи же, купи! Отдаю почти даром!..» и ещё что-то кричит, предлагает, но рядом с нами останавливается мотоцикл и подходит человек в тёмной форме. Это, наверно, чей-то охранник, и он наступает на старика, машет руками. И мне жаль инвалида и я хочу за него заступиться и вдруг вижу, что это совсем не охранник, а директор школы Геннадий Иванович подошёл ко мне и обнял за плечи. Я даже услышал его ладони, и он что-то сказал мне, но я не понял, наверное, не расслышал. Да и как понять, если в тот миг я открыл глаза и очнулся, – меня разбудила та соседская собака-овчарка. Она на кого-то лаяла, потом выла, видимо, опять потеряла хозяев. А я встал с кровати, вскипятил чаю, достал свои тетрадки и начал писать. И снова взмолилась душа: «О, Господи, милосердный Господи, помоги мне всё описать…» Вот и сейчас на душе неспокойно, ведь я хочу рассказать о прощании. Да, о прощании с очень дорогим для всех человеком. И начну этот рассказ с самого начала. А всё началось с того, что в школе из-за похорон отменили все уроки. Я видел, что многие мальчишки даже обрадовались, что отменили. Значит, не надо сидеть в душных классах, значит целый день на свободе. Но я никого не осуждаю, да и что взять со школьников – им бы только побегать да подурачиться, что они и делали, не замечая горя. А оно было рядом – в школьном зале, где на широком столе возвышался гроб, а там лежал их директор… Но я снова возвращаюсь к мальчишкам. Ведь многим из них, наверно, казалось, что их строгий физик совсем не умер, нет, нет, не умер, а просто уснул сейчас очень крепким глубоким сном, и вот пройдёт час-другой, и он проснётся, восстанет из гроба, а потом заспешит в учительскую за классным журналом, а потом начнётся очередной урок, – и такое не закончится никогда, никогда…

Но мои мысли прервал школьный звонок. Он был такой резкий, внезапный, что сразу все вздрогнули, а потом притихли. Но так было недолго. Тишину разрушили сами учителя. Они стали подходить к гробу, и у всех в руках были цветы. А потом стали говорить речи. Они были напополам со слезами. Но как об этом написать, – у меня просто не хватает слов. Да и какой толк в этих словах, если перед глазами такое горе… А потом ожил оркестр. Он был маленький – всего пять человек. Его недавно организовали в нашем сельском клубе. Но лучше бы оркестр не играл. Всё получалось как-то нехорошо, невпопад. Даже проскакивало в этих звуках что-то озорное и танцевальное, а это уж совсем ни к чему. Но вот оркестр заиграл моё дорогое, любимое – «Прощание славянки», – и звуки эти сразу перехватили дыхание. Они точно спеленали меня, стянули горло в какой-то узел, и я стал задыхаться. Но что поделаешь, – я не выдерживаю эти звуки и часто плачу. Так и тогда заплакал. И такой я был не один. У изголовья гроба стояла высокая красивая женщина – жена Геннадия Ивановича. А из-за её спины выглядывали три детские головки. Они жались к этой женщине точно к матери. А это и была их мать. И я боялся смотреть в их сторону, точно был виноват. Да, виноват, ведь я стою тут, ещё живой и здоровый, а он, младше меня наполовину – и уже в гробу. Но почему так, почему?! И почему она – такая молодая, красивая – и уже вдова?! И я, повторяю, боялся смотреть в её сторону, но всё равно смотрел и смотрел. Её лицо точно притягивало меня, не отпускало, и я видел, как она всё время прикладывала к глазам платочек, а потом вдруг наклонилась к детям и прижала их всех к груди, как будто защищая от кого-то или спасая. И это сразу мне что-то напомнило, подсказало. Ну конечно, конечно, я сразу вспомнил какую-то птицу, которая прячет под себя своих птенчиков, когда над ними начинает кружить ястреб. Но порой всё напрасно, напрасно, ведь от ястреба не спасёшься. И мои мысли точно услышали дети, – они вдруг громко захныкали и стали вырываться от матери, а та беспомощно озиралась, точно призывая к себе. И случилось невероятное, – на помощь пришёл оркестр. Он вдруг издал такой громкий, отчаянный звук, от которого полетела с потолка штукатурка. И дети сразу притихли, наверное, напугались. И я подумал – что же теперь с ними будет, что же!? И от этих вопросов сжималась душа. И кто их будет теперь кормить, одевать, – они же теперь сироты, подранки? К тому же мать у них, говорят, совершенно больная. И если не помочь семье, она может погибнуть… «Может, может, конечно, может…» – прямо кричала душа. Как погиб, наверное, тот московский мальчишка в своих трусёшках – на холодном ветру. А может кто-то и пожалел его, поддержал, но я об этом никогда не узнаю, никогда, никогда… О, Господи, милосердный Господи, отгони от меня эти мысли, все больные воспоминания и пощади мою душу. Прошу Тебя, умоляю! Мне так плохо сейчас, невыносимо. Помоги же и не бросай меня… Но, кажется, всё напрасно, мои просьбы до Тебя не доходят, ведь мальчишка опять в моей голове. И его дудочка не смолкает, играет. И эти звуки, как слёзы…

И такие же слёзы не смолкают у гроба, и опять на меня наступают эти вопросы, вопросы. Кто же теперь поможет семье, кто утешит??

Но ответа на свои вопросы я так и не дождался, потому что через месяц вся семья переехала в ближайший город, в Курган. А вскоре я узнал, что мать тех троих ребятишек заболела в Кургане тяжёлой неизлечимой болезнью и умерла, а детей увезли куда-то – то ли в детский дом, то ли в детприёмник. Но это, наверно, одно и то же…

Да, Тяжёлая эта история – сплошная печаль. А кто виноват? Думаю, гениальный и всё знающий Лев Толстой сказал бы, что виноват всё-таки заведующий районо. Ведь с его приказа и началась череда всех бед. И давайте не будем спорить с писателем, да и Господь всё равно во всём разберётся – и всех виновных накажет, а обиженных пожалеет…

На этом я и закончу эту историю и закрою свою тетрадку. Пусть мои странички отдохнут немного, придут в себя, потому что им, наверное, тяжело, очень горько. Да, тяжело, ведь столько печалей они нам открыли. Но не судите их, не ругайте. Это я – старый грешник – во всём виноват, это я заставил их всё время плакать, страдать. Это я забыл, что большие печали в душе – это всегда большие грехи. Но грехи надо замаливать и потому в следующий раз я постараюсь писать о радости, о любви…

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода»; Международное общественное движение «Арестантское уголовное единство».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Виктор Потанин
На семи холмах
XV- XVIII. Яшенька. Наш праздник. Последние слова…
25.01.2021
На семи холмах
XIII-XIV. В гостях в друга. Приезжая
17.01.2021
На семи холмах
XI-XII. Бесплатная лекция. Вредный старик
13.12.2020
На семи холмах
IX-X. Дон Кихот из Обрядовки. Ночной сторож
09.12.2020
На семи холмах
Повесть. VIII. Последний солдат
30.11.2020
Все статьи Виктор Потанин
Последние комментарии
Кончаловский вытащил из шкафа «скелет»
Новый комментарий от учитель
18.02.2021 01:56
Все на борьбу с ковидом!
Новый комментарий от Vladislav
17.02.2021 23:05
«Заноза» Патриарха Кирилла, или У Кураева длинные руки!
Новый комментарий от Наталья Сидорина
17.02.2021 21:15
Снова страсти по «железному Феликсу»
Новый комментарий от Русский Сталинист
17.02.2021 21:11
Как большевики с «февралистами» дружили
Новый комментарий от Русский Сталинист
17.02.2021 20:57
Пандемия коронавируса: вопросы всё острее
Новый комментарий от Калужанин
17.02.2021 20:18