Понять брошенную жену

Каждая война кончается миром и та, что на Украине, конечно, не исключение. Но каков будет этот мир, или, точнее, мiръ, сказать чрезвычайно трудно. Верим в нашу победу, ибо наше есть дело правое. Но пока невозможно представить, чтобы после победы можно было повторить обращение Ломоносова (после очередной победы русского оружия в Европе):

…мира Бог восстань,

Всеобщу к нам любовь пролей!

Во всяком случае на Украине любовь придётся завоёвывать долгие годы: слишком велико отчуждение, возникшее в результате длительного, на десятилетия растянувшегося оболванивания наших «младших братьев». Впереди – неупустительная борьба за их умы и сердца (на территории, которая будет подвластна РФ – вся ли Украина до польской границы или та её часть, что уже сейчас конституционно признана нашей). Ожесточившиеся умы и очерствевшие сердца.

Конечно, немало на Украине тех, кто сохранил равновесие и к разжению зложелательства в отношении России остались глухи – они затаились и ждут «старших братьев» как освободителей. Но похоже, что большинство не устояло перед методической пропагандой и проедено враждебностью к «москалям». А что говорить о тех, кто потерял на войне близких (а таких уже миллионы) – как правило, им в той или иной степени не чуждо желание мести.

Тяжёлый расклад, но у нас есть сильные козыри.

Главный из них – возможность говорить правду, которая, как сказал восточный мудрец, бывает горька, зато плоды её сладки. В данном случае правда выступает как цепь причин и следствий, «обжаловать» которую не имеет смысла. А желание мести, если кому оно не даёт покоя, следует перенаправить по адресу подлинных виновников войны.

В политическом словаре нет более одиозного понятия, чем «фашизм». В массе украинцев звучание этого слова – такое же зловещее, как и для нас. Как же вышло, что Украина так далеко продвинулось на пути к фашизму? Кое-что здесь объясняет пример с лягушкой, которая не реагирует на опасность, если медленно нагревать воду, в которую её поместили.

В начале 2000-х, быв на Украине, я знакомился с их школьными учебниками. Они поразили меня тем, сколь сильно сказалось в них влияние педагогики Третьего рейха. Украинцы судьбически представали как избранный народ, по всем статьям далеко превосходящий своих восточных соседей, «москалей», обречённых на роли унтерменшей. «Во дают хохлы», подумал я, ещё не слишком встревожившись, ибо воспринял такого рода мыслительные ходы, как своего рода «коленце», которое «младшие братья» откалывают, чтобы показать свою независимость от старших. Увы, всё оказалось серьёзнее, чем я думал.

Уже не так давно, общаясь со своими киевскими собеседниками, на сей раз по телефону, я позволил себе сказать, что из их детей растят фашизоидов. Те в ответ вскинулись от негодования: дескать, это ваша пропаганда так утверждает, дети у нас растут нормальные. Казус лягушки, не заметившей, как её сварили.

Фашизм в его украинском варианте в основном копирует немецких учителей, но есть у учеников свои особенности. Те, выстраивая свою идеологию, пустили «в разработку» своих, немецких классиков литературы, искусства и философии (по большей части действительно великих и обычно не несущих ответственности за то, как их «разработали»), а у этих, за отсутствием чего-то великого в украинском прошлом, видим простое обезьянничество. Поэтому украинский фашизм смешон и нашёл бы релевантное отражение под пером Ивана Котляревского, зачинателя украинской комедии положений, – то есть был бы смешон, если бы не возымел столь трагических последствий. Тут как раз уместен смех сквозь слёзы.

Ещё уязвимое место в идеологии украинства – «Це Эуропа». Тягу в сторону Европу на Украине обычно называют «андрийством» – по имени героя гоголевского «Тараса Бульбы»; но вкладывают в это понятие позитивный смысл. У Гоголя Андрий – предатель, получивший заслуженную пулю от родного отца, но понять его всё-таки можно: он увлёкся прекрасной полячкой, а в такой ситуации легко потерять голову. И полячкой он увлёкся на самой по себе, а в «обрамлении» тогдашней шляхетской культуры – очень своеобразной, по-своему блестящей, куртуазно-бесшабашной (в следующем, XVII веке на время полонившей, в обоих смыслах этого слова, также и московское боярство-дворянство).

А нынешняя тяга в Европу – это главным образом увлечённость шопингом, «кружевными трусиками» и т.п. В свою очередь угасающая Европа вместо того, чтобы просто «околеванца ждать», захотела омолодиться, вмешавшись в войну на стороне киевского режима, понятого, как оплот «демократии и свободы». Хотя на деле режим этот способен лишь окончательно дискредитировать то и другое.

Что может противопоставить Европе русский мир? Дыхание упадка и распада обдаёт, конечно, и нас тоже, не следует обманываться на сей счёт. Но над страной воздвигается православная хоругвь, мало-помалу увлекающая за собою всё большее число верующих. Это символ строгого, верного своим началам христианства (по моему впечатлению, его приверженцев едва ли не больше среди рядовых верующих, чем среди иерархов, впрочем, я могу ошибаться), которое только и способно вернуть жизнь в мир, лишь по инерции именуемый христианским. А на Украине после разгрома традиционной православной церкви раскольническая ПЦУ всё больше тяготеет к униатству, склоняющемуся перед лукавыми требованиями века сего. Я уж не говорю о расплодившихся там языческих сектах, порою самых зловещих.

А под сенью православия в России на протяжении минувших веков расцвёл русский гений – к которому и украинцы причастны в той мере, в какой ощущают себя русскими. Им отмечен великий у нас ХIX век (закончившийся, как известно, в 1914-м). Он не был золотым (таковых, к сожалению, не бывает), но весь прошит золотыми прожилками. Это относится и к Украине. Никогда, ни до, ни после, она не выглядела такой обаятельной, как в гоголевских «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Конечно, в представлении украинцев как «племени поющего и пляшущего» (Пушкин – с восхищением) была доля художественного вымысла, но было и определённое соответствие реальности.

Тем более, что «Вечера» не только излучали «потоки радости и света» (Андрей Белый), но и приоткрывали теневую, тёмную сторону бытия (и украинского характера?), на чём фиксировали внимание критики конца XIX – начала XX века (Д.Мережковский, В.Розанов, Ф.Сологуб, тот же Белый и другие). Не только в «Страшной мести», но и в весёлой «Сорочинской ярмарке» дьявол нет-нет, да и выглядывает откуда-нибудь, хоть из-под брошенной кем-то телеги.

Замечу, что «вышиваночный» патриотизм, которым бравируют свидомые и который как будто отсылает к гоголевской (и шевченковской) деревне, вступает в противоречие со взглядами основоположника украинского фашизма Дмитрия Донцова, которые можно охарактеризовать, как своеобразный футуризм; его идеал – это скорее штурмовик из тех, что привели Гитлера к власти (подробнее я писал об этом в своей книге «За кем наследие Богдана», М., 2023). Данное противоречие следует иметь в виду тем, кто способен мыслить рационально. Рагули (деревенщина), изначально составившие костяк воинствующего украинства, не приемлют творчество русского гения, но и от традиционного села далеко ушли.

Ещё уязвимое место воинствующего украинства – апология козачества (у них пишется через «о»); показательно, что государственный гимн Украины заканчивается его апофеозом: «I покажем, что мы, браття, козацького роду!» Между тем, козачество составляло относительно небольшое меньшинство населения Украины – это те, кто собирались на Сечи – и отношение к нему не может не быть двойственным. Его позволительно романтизировать: «Тарас Бульба» Гоголя – самый известный пример и самый удавшийся. Но не мешает забывать и о том, что порою козаки не сильно отличались от обыкновенных разбойников; и, бравируя своим православием, могли в иных случаях выступить не только против ляха или турка, но и против московских единоверцев.

А уж на прообраз государственности Сечь никак не тянет. Когда мы видим знаменитую картину Репина «Казаки пишут письмо турецкому султану», мы вместе с ними сочувственно смеёмся, воображая, каково будет султану слышать обращение к себе, как к «свиной морде» (так в подлинном письме, адресованном запорожцами Мухаммеду IV в конце XVII века). Но представить подобную братву в стенах парламента или иного государственного учреждения – каких дров они там наломают!

Обратимся к текущим дням. На всеукраинском референдуме марта 1991 года подавляющее большинство, даже в западных областях, высказалось за то, чтобы остаться в составе одного государства с РФ. А в декабре того же года народ, запутавшийся в действительно сложных, а то и провокационных формулировках опросника, принял прямо противоположное решение.

Провокационным был призыв «продолжить тысячелетнюю традицию государственного строительства в Украине». Затронута, очевидно, Киевская Русь, но тогда никакой Украины не было.

Но вот подробность, о которой обычно забывают. При всей своей бесшабашности козаки сохраняли респект по отношению к порфироносным. На протяжении XVI и XVII веков они бесконечно воевали с Польшей, но обычно считали, что воюют с панами, в то же время декларируя преданность королю, которого даже называли «отцом». То есть идея государственности была не совсем чужда козакам, но источник её они видели отнюдь не на самой Украине – поначалу в Польше.

Но вирус анархизма разъедал и саму Речь Посполитую (и в XVIII веке привело её к гибели). Что побуждало сечевиков всё больше обращать взоры к московскому царю. Московским вирус анархизма был хорошо знаком, но опыт Ига подсказал им, что без сильного государства невозможно сохранить себя, свою «самость». Козачество об этом догадывалось, но так как никакого своего государства создать было не в состоянии, тяготело попеременно к польскому королю или московскому царю.

И ещё об одном уязвимом у них месте, на сей раз гадательно, ибо речь идёт о такой туманной вещи, как женская психология.

Женское начало, как говорят психологи, сильно выражено в украинском национальном характере; что сказывается и на роли женщин в практической жизни. Обычно женщина – хозяйка в доме. Считается, что и на Сечь хлопцы иногда уходили из-за крутости своих Одарок. Не рядовой козак, но целый гетман (Петро Иваненко) признавался, что дома не раз бывал бит женою.

Другой аспект. Особая стигма на украинских женщинах – вменяемая им причастность к ведьмовству. Тема – на грани реального и воображаемого. В плане реальности отметим, что на протяжении XIX века судебных осуждений лиц женского пола за колдовство – обычно по указаниям православного священства – в украинских губерниях было в разы больше, чем в России (Великороссии). И воображаемое корнями уходит в реальность. Харьковский писатель Олег Сомов, современник Гоголя, соперничавший с ним в части внимания ко всякого рода нечистой силе, создал в своих произведениях целый паноптикум ведьмаческих типов, опираясь на исконные народные представления о них.

Так вот, самым злокозненным из них оказалась брошенная жена.

Что ведьмовство не стало делом прошлого, мы имели возможность убедиться за время СВО: нам показали целый ряд форменных ведьм, испивших, как у Гоголя в «Страшной мести», какой-то «чёрной водицы» – с оружием стреляющим или режущим.

А вот архетип брошенной жены не позволительно ли подвергнуть многократному увеличению и распространить его на всю Украину – понятие тоже женского рода. Тем более, что роковой акт совершился не где ни будь, а в Беловежской пуще, месте, издревле известном своей дурной репутацией.

Национальное сознание – что алхимическая реторта, в которой может сочетаться, казалось бы, несочетаемое, скажем, «белый король» и «пылающая саламандра». В украинском сознании есть рассудочная или, если угодно, расчётливая сторона. Ею руководствовались «верхи» общества (пусть это будет «белый король»), когда затребовали себе независимости. Время показало, что это был дурной расчёт. Правильный выбор указывала интуиция большинства населения (пусть это будет «пылающая саламандра»), проигнорированная «верхами».

В глубине своей украинская психея ощутила себя в состоянии подвешенности и должны были пройти годы методичной психологической обработки, чтобы идея Украины как самостоятельного государства кое-как укрепилась в сознании масс. Чтобы начать рассыпаться уже теперь, в результате четырёх лет боёв. Но чтобы добить воинствующее украинство, придётся потрудиться в поле духовном и душевном.

Такова, в первом приближении, многоуровневая задача, с которой столкнётся «старший брат» по достижении военной победы.

Юрий Михайлович Каграманов, культуролог, публицист, член редакционного совета журнала «Новый мир»