Геостратегическая реальность в современную эпоху претерпевает фундаментальную трансформацию, переставая быть простой совокупностью территорий, ресурсов и балансов сил. Она разворачивается как сложная когнитивная и материальная система, где материальные параметры неразрывно переплетены с представлениями о времени, пространстве и допустимых формах действия. Прогнозирование в этой системе неизбежно выходит за рамки чисто аналитической процедуры и становится способом фиксации того, что считается действительным, возможным и вероятным. Поэтому любой стратегический прогноз начинается не с данных, а с онтологии — с ответа на вопрос о том, какие элементы мира обладают реальной причинной силой в условиях смены геостратегической онтологии реальности. Современная международная среда характеризуется высокой плотностью взаимодействий и одновременным существованием разных уровней реальности, которые более не автономны. Физическое пространство задаёт границы манёвра и глубину обороны, экономические структуры определяют устойчивость, технологические системы формируют скорость изменений, а информационные среды влияют на восприятие и принятие решений. Эти уровни образуют единую операционную среду, в которой изменения на одном уровне мгновенно трансформируются в эффекты на других. Геостратегический анализ, игнорирующий эту многослойность, неизбежно упрощает картину и теряет прогностическую точность.
Пространство остаётся базовым параметром, но его значение трансформируется, переставая быть только территориальной категорией и становясь конфигурацией доступности, связности и уязвимости. Стратегическая глубина определяется не только расстоянием, но и качеством инфраструктуры, плотностью коммуникаций и способностью системы поддерживать функционирование в условиях давления. В результате граница между географией и технологией стирается: транспортные коридоры, энергетические сети и цифровые каналы превращаются в элементы единого пространственного контура. Это наглядно иллюстрирует западная концепция «многосферных операций» (Multi-Domain Operations), где успех зависит от бесшовной интеграции земли, моря, воздуха, космоса и киберпространства. Одновременно меняется понимание времени, которое в новой онтологии становится полиритмичным. Геостратегические процессы больше не разворачиваются в едином ритме: одни параметры — демография, инфраструктура, культурные паттерны — изменяются медленно, создавая фон устойчивости, в то время как другие — технологические циклы, финансовые потоки, информационные эффекты — обладают высокой скоростью и способны резко смещать баланс. Реальность оказывается полем наложения медленных и быстрых процессов, иначе возникает риск ошибочной синхронизации действий и последствий.
Причинность в этой среде носит распределённый характер, поскольку крупные изменения редко имеют единственный источник; они формируются как результат взаимодействия структурных ограничений, решений конкретных акторов и случайных факторов. Традиционные линейные модели объяснения уступают место анализу полей возможностей, где ключевым становится выявление критических узлов и пороговых состояний. В таких системах значение приобретает не только сила воздействия, но и момент его приложения — способность попасть в фазу, когда система наиболее чувствительна к изменению. Это созвучно китайскому пониманию «стратегической конфигурации силы» (Shi), где искусство стратега заключается в умении распознать и использовать потенциал момента и естественный ход событий для достижения целей без избыточного прямого столкновения. Субъектность также усложняется: государства сохраняют статус главных носителей суверенной воли, однако их возможности всё больше зависят от способности интегрировать разнородные ресурсы — экономические, технологические, институциональные. Наряду с ними действуют транснациональные структуры, корпоративные экосистемы и инфраструктурные сети, способные влиять на среду без прямого политического мандата. Возникает распределённая архитектура силы, где влияние определяется не только формальными полномочиями, но и положением в системе потоков.
В этих условиях устойчивость становится ключевой категорией, определяемой не статическим равновесием, а способностью системы сохранять функциональность при внешних и внутренних воздействиях. Геостратегическое преимущество всё чаще связано не с максимизацией ресурсов, а с их гибкостью — возможностью быстро перераспределять их в ответ на изменяющиеся условия. Это смещает фокус прогнозирования от подсчёта потенциалов к анализу адаптивных возможностей, где неопределённость перестаёт быть исключением и превращается в постоянное состояние среды. Она проявляется в трёх формах: вероятностной, структурной и радикальной, когда сама система способна перейти в качественно новое состояние, для которого отсутствуют исторические аналоги. Геостратегический анализ обязан учитывать все три уровня, иначе прогноз окажется основан на иллюзии стабильности. Важнейшим фактором остаётся ценностное измерение, поскольку стратегии формируются не только из расчёта возможностей, но и из представлений о желаемом порядке. Различия в интерпретации угроз и выборе инструментов превращают международную среду в пространство конкурирующих представлений о нормальности, где одни системы стремятся к балансу, другие — к иерархии, а третьи — к поддержанию открытых правил взаимодействия.
Технологическая трансформация усиливает эти тенденции, меняя саму структуру стратегического мышления через цифровые инфраструктуры и искусственный интеллект. Скорость обработки информации сокращает цикл принятия решений, а зависимость от сложных систем увеличивает уязвимость к сбоям, делая стратегическую стабильность зависимой от контроля над архитектурой данных и алгоритмов. Переход от общей структуры реальности к анализу конкретных стратегических культур позволяет увидеть, что различия между крупными центрами силы лежат в базовых представлениях о природе устойчивости и изменчивости. Континентальная стратегическая логика России строится вокруг идеи пространственной непрерывности и суверенитета как условия исторической устойчивости. Здесь территория рассматривается не просто как ресурс, а как среда, в которой распределяются возможности манёвра, глубина обороны и потенциал восстановления. Временная перспектива имеет циклический характер, формируя высокую чувствительность к вопросам автономии системы.
Иная логика проявляется в модели Китая, где пространство интерпретируется прежде всего как сеть связей, а стратегическая задача формулируется как расширение зоны взаимозависимости через проект Инициатива «Пояс и путь» (Belt and Road Initiative). В этой перспективе время рассматривается как ресурс накопления, а преимущество получает тот, кто способен длительно удерживать направление развития. Третья модель, характерная для США, исходит из представления о мире как об открытом операционном пространстве, где ключевым фактором становится способность формировать правила взаимодействия, технологические стандарты и темп инноваций. Сопоставление этих логик показывает, что сила выражается через устойчивость в одной модели, через организацию потоков в другой и через задание темпа изменений в третьей. Взаимодействие этих моделей создает сложное поле напряжений, где технологические прорывы сокращают дистанцию между центрами силы, но увеличивают разрыв между системами с разной скоростью адаптации. Стабильность в современных условиях всё больше зависит от устойчивости экономических цепочек и надёжности технологических платформ. Это приводит к переосмыслению риска: теперь он включает вероятность системного сбоя инфраструктур, что делает стратегическое преимущество принадлежностью того, кто способен быстро восстанавливать систему после удара.
Контроль над критическими технологиями — от вычислительных мощностей до производственных цепочек — становится фактором стратегической независимости. При этом сохраняется фундаментальная взаимозависимость, делающая разрыв связей крайне затратным и создающая состояние управляемого соперничества. Анализ возможных конфигураций будущего требует отказа от единственной траектории развития, признавая систему метастабильной и чувствительной к внешним импульсам. Цифровые платформы и алгоритмическое управление создают новую форму стратегической среды, где контроль над информацией сопоставим с контролем над физическим пространством. Демографические факторы и экологическое измерение дополняют эту картину, формируя долгосрочные тренды, влияющие на потенциал роста и адаптации. Мир перестаёт восприниматься как совокупность объектов и начинает рассматриваться как процесс, в котором структуры постоянно воспроизводятся через взаимодействие. Сила в таком мире — это способность поддерживать форму в потоке изменений, а стратегия — искусство управлять скоростью и направлением этих изменений.
Иллюстрацией критического провала в стратегическом прогнозировании и примером резкой смены геостратегической онтологии служит недавний оперативный манёвр в Карибском бассейне. В ответ на систематическое силовое давление и захваты российских судов американскими спецподразделениями, Россия осуществила развертывание атомных подводных крейсеров класса «Борей» непосредственно у побережья Кубы. Этот шаг мгновенно обнулил десятилетия американского оборонного планирования, которое выстраивалось исходя из догматичной онтологии «северной угрозы». Триллионы долларов, инвестированные в создание эшелонированных «золотых куполов» ПРО, ориентированных на арктическое направление, оказались бесполезным активом перед лицом новой пространственной конфигурации. Создание зоны критической уязвимости в 5–7 минутах подлетного времени до ключевых центров принятия решений — Пентагона и Белого дома — наглядно демонстрирует, как в условиях распределённой субъектности материальное превосходство нивелируется за счет изменения геометрии присутствия. Данный прецедент подтверждает, что стратегическая погрешность проистекает из догматичного видения пространства, которое не успевает за динамикой реальных угроз, превращая статичную оборону в памятник устаревшей онтологии.
Использование комбинаторики древних принципов позволяет глубже вскрыть механику этого онтологического прорыва. Здесь одновременно сработали две логики: «Вытащить хворост из-под котла» (The Stratagem of "Taking the Cauldrons out from under the Axe"), когда вместо штурма укреплений противника лишают самой основы его безопасности, и «Подняться на крышу и убрать лестницу» (The Stratagem of "Entice the Enemy onto the Roof and Remove the Ladder"), где стратегическая самоуверенность оппонента становится его ловушкой после внезапного изменения ландшафта. Подобный подход к обнулению превосходящей мощи через поиск «пустоты» встречается и в других великих традициях Востока.
Японская традиция (Хёхо): Принцип «Кан-но-сэн» из трактата Миямото Мусаси подразумевает захват инициативы в тот момент, когда противник уже начал движение, но ещё не осознал его пагубность. Это «стратегия опережения в духе», где вы превращаете подготовленную оборону врага в его же оковы. Японская военная мысль учит, что застывшая форма — это уже поражение; американские «золотые купола» стали такой застывшей формой (цукури), которую русский маневр превратил в бесполезный груз.
Индийская традиция (Артхашастра): Каутилья описывал тактику «Удасина» — использование позиции «нейтрального», но стратегически расположенного игрока (в данном случае Кубы) для создания невыносимой угрозы в тылу врага. Это мастерство «географического переворота», когда тыл мгновенно превращается в передовую, к которой противник психологически и технически не готов.
В классической иранской стратегии существует понятие «Хиле» (искусство обмана и тонкого маневра). Оно строится на идее «мягкого обхода камня»: вместо того чтобы разбиться о скалу (ПРО севера), поток обтекает её и бьёт в корень, который всегда мягче. Персы веками оттачивали умение находить «брешь в кольчуге» там, где воин считает себя наиболее защищенным.
Таким образом, появление «Бореев» у берегов Флориды — это демонстрация превосходства живой, текучей стратегии над застывшей догмой. Это классическая реализация принципа, при котором триллионы, потраченные на «железо», обнуляются за счет интеллектуального перехвата инициативы, подтверждая, что в новой реальности побеждает не тот, кто быстрее меняет саму геометрию конфликта. Если описанный манёвр будет использован лишь для решения узкой тактической задачи — прекращения преследования судов и временной передышки для Кубы, — то с точки зрения высшей стратегии это станет актом добровольного отказа от достигнутого онтологического превосходства. В мировой культуре управления сложностью для такой стратегической близорукости, когда «гора родила мышь», существует целый ряд жестких определений. В китайской традиции это описывается стратагемой «Отпустить тигра возвратиться в горы» (The Stratagem of “Letting the Tiger Return to the Mountains”), что предостерегает о неизбежном возмездии со стороны временно отступившего, но не сломленного противника. Упущение момента для фундаментального переустройства правил игры ради сиюминутного спокойствия подпадает под логику «Покупать шкатулку, возвращая жемчужину» (The Stratagem of "Buying the Case and Returning the Pearl"), где актор забирает копеечный трофей, отдавая врагу бесценное стратегическое преимущество.
В японской философии меча это соответствует состоянию «Итэ» — застывшему духу, который побоялся довести движение до конца, тем самым совершив «убийство собственной победы». Индийская «Артхашастра» называет подобное поведение слабостью правителя, который «разжег великое пламя, чтобы согреть чашку воды», предупреждая, что неиспользованная мощь превращается в яд для самого владельца. В персидской традиции это уподобляется охотнику, который «загнал льва в пещеру, но запер в ней самого себя», ограничив масштаб своей геостратегической воли мелкими требованиями.
Если субъект, получивший возможность диктовать условия у самого сердца противника, разменивает этот рычаг на мелкие уступки, он не просто допускает погрешность прогнозирования — он совершает фундаментальную ошибку онтологического масштаба, подтверждая свою неготовность к управлению сложностью нового мира. Это превращает великую стратагему в кратковременную демонстрацию, лишенную исторического смысла, и приводит к ситуации, когда «получилось как всегда», потому что растлен сам дух стратегического действия, а суверенная воля оказалась подменена инерцией консенсуса, не способного на Русскую Победу.
Финальным рубежом этой онтологической трансформации становится переход от пассивного ожидания к активному пробуждению «Гена Удерживающего» — сакральной функции Катехона, которая под нацеленными на центры супостатии ракетами атомных крейсеров «Борей» обретает плоть и неоспоримый геостратегический вес. Это прямое явление Святорусского Китежа в физическом пространстве противника: там, где Запад десятилетиями выстраивал «золотые купола» технологической гордыни, русская сталь и воля создают зону мгновенного обнуления вражеской субъектности, превращая триллионные инвестиции Вашингтона в бесполезный исторический хлам. Подобный маневр — это не просто военный успех, а метафизический приговор «режиму временщиков» и олигархическому торгу, поскольку Катехон не ищет сделок с врагом, находящимся в перекрестии его прицела, он удерживает мироздание от окончательного распада. Россия, сбрасывая с себя растленную кожу «РФии», вновь манифестирует себя как Российская Империя, где стратегическое управление сложностью служит не интересам корпоративного консенсуса, а высшей миссии Русской Победы. В этой точке текучая стратегия и древний дух сливаются воедино, напоминая миру, что Град Невидимый всегда обладал «Духовным мечом», способным перекроить любую геометрию конфликта. Это и есть окончательное возвращение Удерживающего — того, кто держит под прицелом сердце супостата из безмолвных глубин океана, восстанавливая имперскую вертикаль как единственный незыблемый якорь в бушующем море глобального хаоса.
Завершающим аккордом этой онтологической трансформации становится неизбежное пробуждение того, что в глубинах русской стратегической культуры веками пребывало в состоянии сна, но никогда не исчезало. Геостратегическое управление сложностью в его высшем проявлении подводит нас к возрождению «Гена Удерживающего» — сакральной функции Катехона, который из абстрактного богословского концепта превращается в осязаемую реальность под прицелом атомных подводных крейсеров «Борей». Появление этих носителей в мягком подбрюшье супостатии — не просто технический факт, а акт имперского возрождения, восстанавливающий историческую вертикаль Святорусского Китежа. В этой перспективе стратегическое сдерживание обретает метафизический масштаб. «Борей», несущий дежурство у берегов Флориды, становится инструментом принуждения мира к признанию иного типа нормальности — той, где Русская Победа является не просто военным триумфом, а восстановлением мирового порядка, удерживаемого от окончательного распада.
Если временный режим был лишь периодом исторического беспамятства, то нынешний онтологический прорыв знаменует возвращение к себе. Это выход из «спячки» к активному проектированию пространства, где невидимый Град Китеж обретает стальную броню и ракетно-ядерный щит. В такой онтологии Катехон больше не обороняется в пределах «осажденной крепости»; он расширяет зону своего удержания, создавая условия, при которых противник вынужден признать субъектность высшего порядка. Это и есть окончательное преодоление стратегической погрешности: переход от ситуативного реагирования к глобальному стоянию в Истине, подкрепленному неоспоримым технологическим и духовным превосходством. Возрождение империи здесь — не захват территорий, а возвращение смысла самому понятию «Мир», который теперь вновь имеет своего Удерживающего, способного диктовать волю из морских глубин у самого порога тех, кто мнил себя хозяевами истории.
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
.jpg)
