О кризисе русской монархической государственности

Среди наших писателей второго ряда заслуживает особого внимания Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884). Он автор романной трилогии «Четверть века назад» (1878), «Перелом» (1880), «Бездна» (1883). Эти романы пользовались большой популярностью в читательских кругах, но не удостоились развёрнутой и убедительной оценки в отечественной критике. Сам Маркевич пытался объяснить это так: «…В либеральных кружках шли очень большие толки о том, следует ли облавою напуститься на меня, или, в виду несомненного сочувствия публики, не компрометироваться, а бросить совсем, заморить молчанием. Решились на последнее».

Причину пореформенной катастрофы и будущей революции писатель видел иначе, чем многие его современники. Он усматривал её в глубоком кризисе духовных устоев русского общества. Кризис этот охватил во второй половине XIX века ведущие слои нашего дворянства и либеральной интеллигенции, усилиями которых «великие реформы» утащили Россию через «перелом» – к «бездне». «Знаменитые “реформы”, – говорил Маркевич в письме к П.К. Щебальскому, – смололи русскую жизнь в какую-то безобразную и вонючую муку, ни на какую потребу не годную...». Никакой идеализации дворянства и «дворянских гнёзд» в романах Маркевича нет. Есть в них другое. Изображается неизбывная смута, ведущая от безбожия культурного слоя к глобальному крушению христианских устоев России, начиная с её семьи, и кончая её государственностью.

В заключительной части трилогии «Бездна» главный герой, дворянин Троекуров, человек консервативных убеждений, беспощаден к правительственным верхам: «Четверть века вы употребили на то, чтобы придавить в России, осмеять, вырвать с корнем всё, что оставалось у неё Богом ей данного здравого смысла. На место его вы поставили вашу уродливую, бессмысленную, гнилую интеллигенцию. Вы обрекли прирождённые способности русских людей на долгое, вековое, может быть, бесплодие, воспитав их на отрицании, на презрении всего родного, древне заветного, на развращающих фразах и отсутствии всякого нравственного идеала. Вы из чужеземной цивилизации умели привить к своей стране одну лишь гангрену отживающих народов; вы отравили русский народ безначалием, забавами, “аблакатами”; вы сочинили атеистическую, невежественную, злобную прессу, точащую яд каждою своею строкой, прессу – бич всего, ещё остающегося не исковерканным в нашем крае…».

Слова убедительные. Да только верить им тяжело. Ведь, в то же самое время, произнося эти гневные обличения, Троекуров даже в мыслях не может допустить, чтобы его сын Вася стал священником. Мальчик с опасением признаётся сестре: «“Я знаю, знаю всё, что на это могут мне сказать: что это ни с чем не сообразно, несогласно – ни с обычаями, ни со званием, ни с тем, наконец, что мне предстоит, как ты вот сейчас сказала, как продолжателю дела моего отца. А ты подумай, Маша, если б я призван был священнодействовать, быть духовным отцом наших крестьян, разве я не был бы настоящим тогда помощником в деле моего отца и не избрал бы вместе с тем лучшее, что дано человеку сделать на земле?” Маша порывисто вскочила с места и кинулась к брату: “Вася, голубчик, милый, ради Бога, ради Бога, не отдавайся этому... Я ничего, ничего не скажу maman о нашем разговоре. Она и так, ты уже знаешь, угадывает что-то и мучается за папа. А ему это был бы такой удар!..”».

Пророческое предчувствие неотвратимой национальной катастрофы высказано у Маркевича другим героем, славянофилом Гундуровым: «Как за двести лет до этого, так и теперь во всей земле русской только две живые силы: личная власть наверху, и сельская община на противоположном конце. Но эти две силы отделены друг от друга промежуточными слоями. Эта нелепая промежуточная среда, лишённая всяких корней в народе, начинает храбриться и подыматься на дыбы. Возьмите дворянские собрания, университеты, печать; вы знаете, что всё это творит теперь... Весь этот бессмысленный крик и пугает правительство, и возбуждает массы. Правительство делает уступку за уступкой, безо всякой пользы для общества, которое дразнит его единственно для удовольствия дразнить... Но долго так идти не может: в противном случае нельзя было бы избегнуть теснейшего соединения двух оконечностей, верховной власти и низкого слоя народа, а тогда уже всё, что находится в средине, было бы раздавлено, разгромлено... А в этой середине вся грамотная Россия, вся наша культура...».

Маркевич чувствует нарастающее отчуждение верхов русского общества от коренных основ православной жизни, от духовных и государственных устоев нации. Согласно этим устоям, питавшимся православной верой, русский народ считал своего царя «помазанником Божиим». А дворянские верхи упорно «окормляли» Россию идеями чуждого православному сознанию парламентаризма. Катастрофа дворянского сословия была связана именно с духовной отчуждённостью его от религиозных основ нашего общества.

В споре с одним из членов государственного совета Троекуров вспоминает о мудром государственнике, мужике Капитоне: «Правда ли – спрашивает он меня, – бают в народе, будто теперича, заместо Царя, будет у нас присягательная господчина? – Что такое? – спрашиваю, не понимая. – А так, что допреж того господа Царю присягали, а что нонче сам он будто станет господам на книге присягать, сам от себя, значит, отступится и будут они заместо его править всею Рассеей”».

Маркевич вместе с его героем убеждён в непоколебимости народной веры: «Для народа Царь – всё: хоругвь, палладиум, святыня горняя, от которой одной льются на него свет и милость и к которой единственно возносятся все его упования... И вы безрассудно почитаете возможным посягнуть на эту его святыню!..».

Но ведь что произошло далее? Культурное русское сословие во главе с дворянством «на эту святыню», вопреки предостережениям народа, дважды посягнуло! Сначала – в революцию 1905 года, потом – в феврале 1917-го. Эти «посягновения» привели к неизбежной «ликвидации» значительной части культурного слоя русского общества. А народ, отвернувшись от него, от его идей «присягательной господчины», поклонился уже не «белому», а «красному» царю.

Питирим Сорокин ведь неспроста заметил, что ленинское лицо «содержало нечто, что очень напоминало религиозный фанатизм староверов». А русский поэт Н.А. Клюев, представитель новокрестьянского направления в русской поэзии XX века, в стихах, прославляющих «сермяжные советские власти», представил В.И. Ленина царём раскольничьей России:

Есть в Ленине керженский дух,
Игуменский окрик в декретах,
Как будто истоки разрух
Он ищет в «Поморских ответах».
Мужицкая ныне земля,
И церковь – не наймит казённый,
Народный испод шевеля,
Несется глагол краснозвонный.

Народ хотел признать в нём «мужицкого царя», беспощадного ко всем «мироедам», дающего русской жизни новый, более справедливый уклад. Так воспринимали Ленина многие люди из низовой, глубинной России – от детей сельских пастырей, от крестьянских поэтов и народных интеллигентов, до простых мужиков. Надо признать, что стихотворение «Ленин и печник» А.Т. Твардовского правдиво отражает эту оценку Ленина широкими кругами коренного русского народа.

И вот что думали по поводу Октябрьской революции не только миряне, но и представители русского духовенства. Митрополит Вениамин (Федченков) утверждал: «Если мы веруем, что над всем есть Промысл Божий, если мы повторяем евангельское слово: “И волос с головы не падет без воли Божией”, так неужели такое колоссальное событие, как революция, случилось без этой воли? Недопустима даже самая мысль об этом. По Промыслу Божию и произошла революция, и пришла большевистская безбожная власть!».

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук