«Выбравши себе самую незаметную и узкую тропу, шел он по ней почти без шуму, пока не перерос других, как крепкий дуб перерастает всю рощу, вначале его скрывавшую. Этот поэт – Крылов. Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребления и почти детскую игрушку – и в сей басне умел сделаться народным поэтом. Это наша крепкая русская голова, тот самый ум, который сродни уму наших пословиц, тот самый ум, которым крепок русский человек, ум выводов, так называемый задний ум. Пословица не есть какое-нибудь вперёд поданное мнение или предположение о деле, но уже подведённый итог делу, отстой, отсед уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлечение силы дела из всех сторон его, а не из одной... Отсюда-то и ведёт свое происхождение Крылов. Его притчи – достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа» – так определил существо дарования Крылова Н. В. Гоголь в книге «Выбранные места из переписки с друзьями».
Путь Крылова в русскую литературу был куда более тернист, чем у Карамзина Жуковского или Батюшкова, выходцев из родовитых и обеспеченных дворянских семей. В отличие от них Крылов не получил систематического образования. Но неблагоприятные условия жизни в известном смысле оказались полезными для его литературной деятельности: они уберегли Крылова от неумеренного влияния иностранного образования, которое разобщало культурное сословие русского общества с народной средой.
Иван Андреевич Крылов родился 2 (13) февраля 1769 года в Москве и происходил из обер-офицерских детей», отцы которых ценой тяжелой полевой службы добивались иногда дворянского звания. Андрей Прохорович Крылов, бедный армейский офицер, по обязанностям службы часто менял место своего жительства. Когда родился баснописец, отец жил в Москве, но вскоре, с началом пугачёвщины, его со всем семейством отправили в Оренбург. В «Истории Пугачёвского бунта» А. С. Пушкин отмечал: «К счастью, в крепости (Яицкой) находился капитан Крылов, человек решительный и благородный. Он в первую минуту беспорядка принял начальство над гарнизоном и сделал нужные распоряжения». Потерпев неудачу, «Пугачёв скрежетал. Он поклялся повесить не только... Крылова, но и всё семейство последнего, находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом обречён был смерти и четырёхлетний ребёнок, впоследствии славный Крылов». Родители Крылова были не очень образованными, но простыми и честными людьми: семья Мироновых из «Капитанской дочки» Пушкина чем-то напоминает их.
По окончании военных действий против мятежников капитан Крылов перешёл на гражданскую службу в чине коллежского асессора и занял в Твери место председателя губернского магистрата. Но в 1778 г. он умер, оставив вдову с двумя детьми без средств к существованию. От Андрея Прохоровича Иван Крылов получил в наследство лишь солдатский сундучок с книгами, собранными отцом. При всей бедности это был всё-таки человек замечательный. Вероятно, и грамоте Крылов научился у отца, и любовь к чтению от него унаследовал. Но получить систематическое образование ему не удалось. Отроком он вынужден был определиться на службу подканцеляристом – переписчиком казённых бумаг. Служба дала многое будущему баснописцу. Она познакомила его с чиновничьими плутнями, с судейским мздоимством. Своим для наблюдательного и восприимчивого мальчика стал быт провинциального городка. По воспоминаниям современников, Крылов в отроческие годы «с особенным удовольствием посещал народные сборища, торговые площади, качели и кулачные бои, где толкался между пестрою толпою, прислушиваясь с жадностью к речам простолюдинов».
По просьбе матери, «из милости», тверской помещик Львов пустил Ивана Крылова в свой дом учиться с его детьми. Этот дом в Твери был «литературным»: хозяева любили поэзию, ставили любительские спектакли. Здесь, по-видимому, Крылов приобрёл страсть к литературному творчеству. Пятнадцатилетним мальчиком он написал комическую оперу в стихах и прозе «Кофейница», получившую одобрение и вселившую первые надежды на успех в литературе.
В 1782 г. семья Крыловых перебирается в Петербург: мать хлопочет о пенсии, а старший сын Иван с трудом находит себе службу в казённой палате с нищенским жалованьем. Упорный Крылов занимается самообразованием, завязывает знакомства в литературных и театральных кругах, пишет одну за другой трагедии, комедии, комические оперы – «Клеопатра», «Филомела», «Бедная семья», «Сочинитель в прихожей», «Проказники», «Американцы»…
Огорчённый неудачами, он порывает с театром и пробует свои силы на поприще журналистики как писатель-сатирик. В 1789 г. он издает сатирический журнал «Почта духов», в котором высмеивает французоманию, обличает казнокрадство, притеснения крепостных, неправду в судах. В 1792 г. он начинает издавать журнал «Зритель», где публикует «Похвальную речь в память моему дедушке» – злую сатиру на крепостников. В мае 1792 г., на пятом месяце издания журнала, по приказу Екатерины II в типографии Крылова был произведён обыск. «Зритель», разумеется, запретили, Крылов попытался издавать взамен журнал «Санкт-Петербургский Меркурий», но уже к середине 1793 г. пришлось отказаться от этой затеи. Он бросил всё и уехал из Петербурга. Весь период царствования императора Павла I он жил в провинции. Одно время занимал должность секретаря при опальном вельможе князе С. Ф. Голицыне. Для домашнего театра в его имении он сочинил «шутотрагедию» «Трумф, или Подщипа» – злую пародию на трагедии писателей-классицистов, да такую едкую сатиру на правительственные верхи, что в России это произведение стало возможным опубликовать только после революции.
С воцарением Александра I Крылов появляется в Петербурге. Он снова пробует силы на драматургическом поприще – и на сей раз с успехом. Его комедии «Модная лавка» (1806) и «Урок дочкам» (1807) срывают аплодисменты у театральной публики. Крылов высмеивает в них французоманию дворянского общества, его равнодушие к русской национальной культуре. В этот период пробуждения русского национального самосознания и достигает расцвета реалистический талант Крылова. Но получает он полнокровное и живое воплощение не в комедии, не в сатире, а в краткой и ёмкой поэтической миниатюре, название которой – «басня Крылова». В 1809 году выходит первый выпуск его басен, встреченный так тепло и восторженно, что вслед за ним появляются ещё восемь книг, объединивших 197 лучших басен писателя. Обратим внимание, что к басне Крылов пришёл в зрелые годы, пройдя сложный путь творческих исканий в русле просветительской идеологии XVIII века и пережив глубокий кризис её на рубеже веков.
Суть этого кризиса нашла отражение в его басне «Сочинитель и Разбойник». Сочинитель, который «тонкий разливал в своих твореньях яд», вселяя разврат и безверие в сердца людей, попадает вместе с Разбойником в ад. Виновных сажают в два чугунных котла и разводят под ними огонь. Проходят века. Костёр под котлом Разбойника затухает, а под Сочинителем всё сильнее и сильнее разгорается. В ответ на его ропот является богиня мщения Мегера:
«Несчастный! – говорит она, –
Ты ль Провидению пеняешь?
И ты ль с Разбойником себя равняешь?
Перед твоей ничто его вина.
По лютости своей и злости,
Он вреден был,
Пока лишь жил;
А ты... уже твои давно истлели кости,
А солнце разу не взойдет,
Чтоб новых от тебя не осветило бед.
Твоих творений яд не только не слабеет,
Но, разливаяся, век от веку лютеет.
Не ты ли величал безверье просвещеньем?
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк
И страсти и порок?
И вот опоена твоим ученьем,
Там целая страна
Полна
Убийствами и грабежами,
Раздорами и мятежами
И до погибели доведена тобой!
В ней каждой капли слёз и крови – ты виной.
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впереди ещё родится
От книг твоих на свете зол!
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» –
Сказала гневная Мегера
И крышкою захлопнула котел.
Современники баснописца без труда угадывали за образом Сочинителя реальный исторический прототип. Это был Вольтер, один из ведущих французских просветителей, идеологически подготовивший Великую французскую революцию в конце XVIII века. Этой революции Крылов не принял, а вместе с тем усомнился и в исторической плодотворности самого просветительства с его атеизмом и верой в разум, в добрую природу человека, с его нигилистическим отрицанием современного общественного порядка, обвиняемого в развращении, в подавлении этой доброй человеческой природы.
В своё время Н. С. Лесков в заметках «Боговедение баснописца» писал, что «при поминках Крылова по поводу истекшего столетия со дня его рождения появились «тёплые» и «горячо прочувствованные слова» во всех органах русской печати... Но, кроме того, Крылова надо было показать ещё в одном роде, каком его не привыкли оценивать, а именно надо бы отметить его любопытное и прекрасное богопознание. По непонятной странности, у нас есть довольно много людей, которые знают наизусть большую оду Державина о Боге, а никто никогда не приводит, какое представление о Боге имел Крылов. А оно очень кратко и прекрасно». Крылов говорит:
Смирись, мой дух, в смиреньи многом,
И свой не устремляй полет
В пучины, коим меры нет,
Чтоб Бога знать, быть надо Богом,
Но, чтоб любить и чтить Его,
Довольно сердца одного.
Если разочарование в претензиях человеческого разума обратило сентименталистов и романтиков к глубинам человеческого сердца, то Крылова это же самое разочарование привело к «художественной мудрости» и одарённости своего родного народа, здравый смысл которого он стал ценить выше мнений и суждений всех «разумников» европейского Просвещения. Именно потому в баснях Крылова, по сравнению с его сатирическими произведениями XVIII века, негодование исчезло, добродушная лукавая усмешка появилась в его обличительных речах. Православная душа народа, к которой он теперь обратился, призывала его к уступчивости, осторожности и мягкости. Если просветители крушили общественные институты, видя в них основное зло, искажающее «добрую природу человека», то Крылов трезво заметил теперь, что корни общественного зла скрываются глубже, в самом человеке, в помрачённой грехом природе его. И самодовольный разум тоже не свободен от этой греховности. Потому и важнее для писателя не обличать, а понять и показать эту слабость, это человеческое несовершенство.
Обращаясь к жанру басни, Крылов реалистически видоизменил его. До Крылова басня понималась как нравоучительное произведение, прибегающее к аллегорической иллюстрации моральных истин. У предшественников Крылова ключевую роль в басне играли дидактические зачины и концовки. Они как бы восполняли недостаточность изображения действительности. «Картинка», иллюстрирующая моральную сентенцию, была условной и однолинейной, требующей дидактического пояснения. Крылов в меньшей степени нуждается в таких зачинах и концовках, потому что его рассказ живописует, воссоздаёт столь яркую, художественно-образную картину действительности, что не требует пояснения. .
Известный русский педагог В. И. Водовозов, изучая басню «Стрекоза и муравей» в школе, обратил внимание, «что в этой басне детям казалась очень чёрствой и не привлекательной мораль муравья и всё их сочувствие было на стороне стрекозы, которая хоть лето, да прожила грациозно и весело, а не муравья, который детям казался отталкивающим и прозаическим. Может быть, – замечал Выготский, – дети были не так уж неправы при такой оценке басни. В самом деле, казалось бы, если силу басни Крылов полагает в морали муравья, то почему тогда вся басня посвящена описанию стрекозы и её жизни и вовсе в басне нет описания мудрой жизни муравья. Может быть, здесь детское чувство ответило на построение басни – дети прекрасно почувствовали, что истинной героиней всего этого небольшого рассказа является именно стрекоза, а не муравей». Водовозов же указывал на то, что дети, читая басню «Ворона и лисица», никак не могли согласиться с её моралью:
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна, но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
«И в самом деле, стоит вчитаться в басню, чтобы увидеть, что искусство льстеца в ней так игриво и остроумно; издевательство над вороной до такой степени откровенно и язвительно; ворона, наоборот, изображена такой глупой, что у читателя создаётся впечатление, совершенно обратное тому, какое подготовила мораль».
Известный исследователь русской литературы Н. Н. Скатов убедительно показывает, какой громадный шаг совершила русская литература в басенном творчестве Крылова. Приведём довольно значительную выписку из его наблюдений на этот счёт: «Один пример: знаменитая “Ворона и лисица”. Здесь, может быть, особенно наглядно видно, как на крошечной вроде бы площадке проявляет себя эпохальный процесс становления целой новой литературы. Ведь как долго, как мучительно долго и трудно осваивается нами её классический сюжет. Русская литература буквально десятки лет старательно выписывает эту пропись, как бы выполняя некий школьный урок, предложенный мировой литературной традицией.
Собственно, сам сюжет переведён из Эзопа давно, уже в середине XVIII века, например, неким Сергеем Волчковым. Но вот к заданию приступают и первые ученики: В. Тредиаковский, потом А. Сумароков, затем ещё раз А. Сумароков... И наконец, И. Крылов. Покажу только на одной-двух строчках, из чего же так упорно бились наши поэты-баснописцы.
Тредиаковский:
Негде ворону унесть сыра часть случилось.
На дерево с тем взлетел, кое полюбилось.
Оставим в стороне архаику стиха и стиля. Не в них главное дело. Главная беда – абстракция: Ворон, дерево...
Сумароков в подобных двух стихах сделал громадный шаг, когда дал конкретизирующие обозначения – Ворона и дуб.
И птицы держатся людского ремесла:
Ворона сыру кус когда-то унесла
И на дуб села.
Здесь обозначено уже то, что может стать характером – Ворона. Но ещё только обозначено.
А теперь – И. Крылов:
Вороне где-то Бог послал кусочек сыру.
На ель Ворона взгромоздясь...
Вот здесь-то явлено не обозначение Вороны, здесь характер – Вороны, человека-Вороны, того, что схвачено народной формулой и зафиксировано Далем: “Эта ворона нам не оборона”. В баснях Тредиаковского и Сумарокова имели место активность и энергия действия, такому характеру как раз противопоказанные (“унесть”, “унесла”) и потому отвлечённые от всякого характера. У Крылова невозможно это – “унесла”. Нет. У Крылова – “Бог послал...” Дурочке! И именно на характер работает у Крылова каждое слово. “Бог послал!” Конечно же, не “сыру часть”, как у Тредиаковского, и тем более не “сыру кус”, как у Сумарокова (здесь-то уж, пожалуй, даже мало слова “унесла”, а, наверное, следовало бы: “отхватила” – “кус”). И конечно, у Крылова: “кусочек”... В басне Тредиаковского действует ведь уже почти даже и не Ворон – “взлетел”: прямо Орлом. У Сумарокова сдержаннее, но опять-таки совершенно нейтрально отмечено – “села”. Ни о ком. У Крылова – существо дурацкое, неловкое и нелепое: “взгромоздясь”. И если, по слову Белинского, у Крылова является не просто курица, но – русская курица, то и здесь у него живёт не просто Ворона, но – русская ворона: “взгромоздясь” на – “ель”. Эту “русскую” ель давно отметил, сравнивая её с абстрактным деревом (“arbre”) Лафонтена, А. Г. Цейтлин.
И пройдём ещё чуть дальше:
У Тредиаковского:
Лисица вздумала такую лесть.
У Сумарокова:
и думает она: “Я дам Вороне сок...”
У Крылова же как раз позадумалась-то глупая Ворона. Лисица же у него не льстит, не обманывает, не продумывает враньё. Это так, сказать, увлечённая, искренняя и потому в известном смысле неотразимая, как у Хлестакова, ложь. Лисицу несёт. И Крылов одним словом даёт мотивировку этой искренности, объясняет поэтичность и правдивость такой лжи: ведь лисица “пленена”. Конечно, не голосом Вороны, но – сыром: “лисицу сыр пленил”.
И здесь замена одного-двух слов в дальнейшем вроде бы басенном сюжете засвидетельствовала целый переворот в художественном сознании эпохи. Реализм опрокидывал и отменял рационализм XVIII века. Характер начал саморазвиваться и жить своей собственной жизнью. Но мы видели, как долго шла русская литература к этим двум строчкам. И как дорого они стоят: по сути, до сих пор с них начинает обучать литературе своих учеников всякая русская школа. Потому, что на таких строчках завершалось обучение самой русской литературы. Задание было выполнено на пять с плюсом. Естественно, что новых “Ворон и лисиц” после Крылова больше уже никто не пишет. Крылов со своей вроде бы простой и скромной басней выводил чуть ли не первым новую русскую литературу на уровень мировой и чуть ли не первым был ею принят. Это был знак нового качества. Правда, до поры до времени так стало только с басней». (См.: Скатов Н. Н. Сочинения в четырёх томах. Т. 4, М.: «Наука», 2001. – С. 22-24).
Но и сами нравоучения, там, где Крылов их оставляет, решительно видоизменяются. Прежде всего, они кратки и тяготеют не к отвлечённому резонерству, а к художественному образу пословичного типа. В пословице, по Гоголю, сверх полноты мыслей важен ещё и сам образ их выражения: «в них отразилось много народных свойств наших; в них всё есть: издёвка, насмешка, попрёк, словом – всё шевелящее и задирающее за живое: как стоглазый Аргус, глядит из них каждая на человека». Пословица подводит делу не однолинейный, а многосторонний итог. Это выражается в поговорке: «Одна речь – не пословица». Именно так строит свои нравоучения Крылов: «А я скажу: по мне уж лучше пей, да дело разумей» («Музыканты»); «Избави Бог и нас от этаких судей» («Осел и Соловей»). Иногда Крылов включает в басню лукавый отказ от нравоучения, который действует эффективнее прописной морали: «Баснь эту можно бы и боле объяснить – да чтоб гусей не раздразнить» («Гуси»), Особенно заботится Крылов об афористической остроте концовки, приберегая наиболее ёмкие и точные афоризмы к последним стихам басни: «Ну, братец, виноват: Слона-то я и не приметил» («Любопытный»); «А Философ без огурцов» («Огородник и Философ»); «Как счастье многие находят лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят» («Две Собаки»).
Иногда после басенной инсценировки вместо поучающего итога то же самое явление Крылов показывает уже в подлинном виде, в жанровой сценке. В басне «Лисица и Сурок» сперва рассказывается история Лисицы, будто бы невинно пострадавшей за взятки, но метко выведенной на чистую воду заключением Сурка: «Нет, кумушка; а видывал частенько, / Что рыльце у тебя в пуху». А далее Крылов развертывает вместо нравоучения следующую бытовую картинку:
Иной при месте так вздыхает,
Как будто рубль последний доживает...
А смотришь, помаленьку
То домик выстроит, то купит деревеньку.
Теперь, как у него приход с расходом свесть,
Хоть по суду и не докажешь,
Но как не согрешишь, не скажешь:
Что у него пушок на рыльце есть.
Рассказав заимствованную у Лафонтена историю о вороне в павлиньих перьях, Крылов тут же пересказывает её в «жизненных красках Островского»:
Я эту басенку вам былью поясню.
Матрёне, дочери купецкой, мысль припала,
Чтоб в знатную войти родню.
Приданого за ней полмиллиона.
Вот выдали Матрёну за Барона.
Что ж вышло? Новая родня ей колет глаз
Попрёком, что она мещанкой родилась,
А старая за то, что к знатным приплелась:
И сделалась моя Матрёна
Ни Пава, ни Ворона.
Вообще поучительная направленность басни у Крылова не сковывает реалистические картины жизни во всех её проявлениях: от роскошных палат до деревенской избы. Такие басни, как «Демьянова уха», «Два Мужика», «Три Мужика», «Муха и Дорожные» и многие другие, интересны не только поучениями, естественно вытекающими из зарисовок происшествия, но и самими этими зарисовками с реалистическими деталями и подробностями, не имеющими прямого отношения к нравоучительному итогу. Такова, например, бытовая зарисовка вынужденной остановки в дороге дворянской семьи в басне «Муха и Дорожные»:
Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком;
Учитель с барыней шушукают тишком;
Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен,
Ушёл с служанкой в бор искать грибов на ужин...
С тонким знанием психологии крестьян изображаются мужики-политики в «Трёх Мужиках»:
Тут двое принялись судить и рассуждать
(Они же грамоте, к несчастью, знали:
Газеты и подчас реляции читали),
Как быть войне, кому повелевать.
Пустилися мои ребята в разговоры,
Пошли догадки, толки, споры...
Здесь Крылов предвосхищает типы некрасовских мужиков- правдоискателей в поэмах «Коробейники» и «Кому на Руси жить хорошо».
В тесных пределах басни Крылов сжимает содержание, которое уже заключает «в зерне» будущие развернутые вещи Некрасова, Толстого, Салтыкова-Щедрина. Басни у Крылова тоже тяготеют к ёмкой («пословичной») художественной формуле. Поэтому, в отличие от предшественников, Крылов стремится придать басенной композиции предельную динамичность, предпочитая диалог вместо повествования, достигая быстрого развития сюжета. Например, в басне «Щука и Кот» есть завязка (просьба Щуки), развитие действия (ловля), развязка («И мыши хвост у ней отъели») и финал («Тут, видя, что куме совсем не в силу труд, / Кот замертво стащил её обратно в пруд»).
Реализм басен Крылова наиболее полно проявился в языке. Баснописец положил в основу разговорный язык, но у каждого сословия он свой: грубый язык Волка и покорный Ягненка («Волк и Ягненок»), хвастливая речь Зайца («Заяц на ловле»), глубокомысленные рассуждения глупого Петуха («Петух и Жемчужное Зерно»), чванливые речи Гусей о своих предках («Гуси»), тупо-самодовольная речь Свиньи («Свинья под Дубом») и т. д. При этом Крылов владеет искусством речевой индивидуализации, умением через речь передавать характер говорящего героя. Так, Волк в его басне кричит:
Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питьё
Моё
С песком и с илом?
За дерзость такову
Я голову с тебя сорву.
Широко и свободно ввёл Крылов в свои басни народную лексику: «рыло», «мужик» (вместо карамзинского «поселянин»), «хворостина», «навоз», «дура», «скотина», «олух» и т. д. Он использовал не только лексические, но и морфологические особенности просторечия: «здесь и оконье и перьё», «скончай», «увидь», «то к темю их прижмёт», «тое», «печи», «стеречи». Но особенно любит использовать Крылов народные идиомы – типические русские обороты и выражения, непереводимые на иностранные языки: «В ушах у гостя затрещало» («Музыканты»), «Мой господин во мне души не чает» («Две Собаки»). Белинский отмечал: «Эти идиомы, эти русицизмы, составляющие народную физиономию языка, его оригинальные средства и самобытное самородное богатство, уловлены Крыловым с невыразимою верностью».
Многие басни Крылова выросли непосредственно из русских пословиц, образный «бутон» которых поэт искусно развёртывал, облекал в плоть и кровь басенных событий. Так, из пословицы «Не плюй в колодец, пригодится воды напиться» выросла басня «Лев и Мышь»; из пословицы «Каков батька, таковы у него и детки» – «Волк и Волчонок»; из пословицы «Мне хоть свет гори, только бы я жил» – «Лягушка и Юпитер» и др.
Поскольку Крылов во всех своих баснях находился в границах народного миросозерцания, его собственные поучения сразу же становились народным достоянием и превращались в пословицы (подтверждение того, что Крылов точно выразил народную веру, народные воззрения на добро и зло). Народ охотно принял как свои десятки крыловских стихов и «нравоучений», включив их в пословицы еще при жизни баснописца: «Ай, Моська! знать, она сильна, Что лает на слона», «Над хвастунами хоть смеются, а часто в дележе им доли достаются», «Полают и отстанут», «А Васька слушает да ест», «Слона-то я и не приметил», «Услужливый дурак опаснее врага» и др. Пословицами стали даже некоторые названия басен: «Демьянова уха», «Тришкин кафтан», «Слон и Моська» и др.
Крылов писал свои басни разностопным ямбом – размером, наиболее вольным из поэтических метров, удобным для передачи языка, ориентирующегося на «сказ» (на передачу речи от чьего-либо лица, не сливающегося с автором), на разговорные синтаксис и интонацию.
Значение Крылова как национального писателя ярче всего проявилось в эпоху Отечественной войны 1812 года. Именно он с наибольшей последовательностью и силой выразил тогда народную точку зрения на происходящие события. В басне «Кот и Повар» Крылов недвусмысленно намекнул на либерализм Александра I, слишком доверявшего Наполеону и пытавшегося вступить с ним в бессмысленные, уже вредящие судьбе армии переговоры. Когда Кутузов после Бородинского сражения сдал французам Москву, в придворных кругах и генералитете посыпались обвинения. Сам Александр сказал Кутузову: «Вы ещё обязаны дать ответ оскорблённому отечеству в потере Москвы». Крылов же оценил этот шаг Кутузова как великую полководческую хитрость и расчёт. Л. Н. Толстой потом воспользуется этой басней Крылова, отражающей «мысль народную»:
Когда Смоленский Князь,
Противу дерзости искусством воружась,
Вандалам новым сеть поставил
И на погибель им Москву оставил...
Когда Наполеон попал в сеть, расставленную для него Кутузовым, «охотничьим чутьём» просчитавшим логику поведения смертельно раненного зверя, который, отлежавшись, обязательно идет умирать в свою берлогу, Крылов написал басню «Волк на псарне». В словах Волка о мире почти буквально пересказываются фразы из послания Наполеона, которое он направил в Тарутинский лагерь к Кутузову. Кутузов ответил послу Наполеона: «Меня проклянёт потомство, если признают меня первым виновником какого бы то ни было перемирия: таков действительный дух моего народа».
Вся Россия в Волке, попавшем на псарню, узнала Наполеона, а в Ловчем Кутузова. Один из первых ратников Московского ополчения поэт С. Н. Глинка писал: «В необычайный наш год и под пером баснописца нашего Крылова живые басни превращались в живую историю». А поэт К. Н. Батюшков просил приятеля Крылова Н. И. Гнедича: «Скажи Крылову, что в армии его басни все читают наизусть. Я часто их слышал на бивуаках с новым удовольствием». Накануне боя под Красным сам Кутузов прочёл перед офицерами вслух, как приказ по армии, басню «Волк на псарне» и при словах «ты сер, а я, приятель, сед» снял фуражку и указал на свою седую голову.
В 1812 году директор Публичной библиотеки А. Н. Оленин определил Крылова на службу заведующим русским отделением, где он служил бессменно до выхода на пенсию в 1841 году. Имя его при жизни стало легендарным. «Кто из петербургских жителей не знал его по крайней мере с виду? – писал П. А. Плетнёв. – Кто не имел случая любоваться этим открытым, широким лицом, на коем отпечатлевалась сила мысли и отсвечивалась искра возвышенного дарования? Кто не любовался этой могучею, обросшею седыми волосами львиною головою, недаром приданною баснописцу, который также повелитель зверей, этим монументальным, богатырским дородством, напоминающим запамятованные времена воспетого им Ильи-Богатыря?»
Иван Андреевич Крылов умер 9 (21) ноября 1844 года. Незадолго до смерти он подготовил к изданию книгу своих басен. Она вышла в день смерти баснописца. По сделанному им завещанию, его друзья и знакомые вместе с извещением о похоронах получили экземпляры этого нового издания.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
