Перечитывая «Войну и мир» в 1887 году, Н. Страхов обратился к Толстому: «Если Вы давно не читали “Войны и мира”, то убедительно прошу и советую Вам – перечтите внимательно это первое полное выражение стремлений Вашей души; Вы увидите, что, в сущности, они те же, что и теперь, и выражены часто с бесподобною силою и ясностью. Вы вывели на сцену целую толпу людей религиозных, Вы показали, как растёт и живёт в душе религия, и какую силу она даёт людям. Несравненная книга!»
Всю свою жизнь Толстой в своём художественном творчестве славословил Бога в Божьем творении. Это был признанный отцами церкви путь положительного или катафатического богопознания, утверждающего, что весь мир, всё существующее есть некий образ или изображение Божие. Дионисий Ареопагит утверждал: «Мы познаём Бога не из Его природы, которая непознаваема и превышает всякую мысль и разум, но из установленного Им порядка всех вещей, который содержит некие образы и подобия Божественных первообразов».
Это созерцание в образах первообраза, созерцание Бога в мире – характерная примета творчества Толстого. Не его полемические антицерковные трактаты, а художественное творчество в своём радостном жизнелюбии сближается с христианством. Это тонко почувствовал не только Н. Страхов, но и Вл. Соловьёв. В специальном письме, обращённом к Толстому, он убеждал, что все произведения писателя доказывают непреложную истину воскресения Христова: «I) Вы допускаете, что наш мир прогрессивно видоизменяется, переходя от низших форм и степеней бытия к высшим или более совершенным. 2) Вы признаёте взаимодействие между внутренней, духовною жизнью и низшею, физическою, и 3) на почве этого взаимодействия вы признаёте, что совершенство духовного существа выражается в том, что его собственная духовная жизнь подчиняет себе его физическую жизнь, овладевает ею. Исходя из этих трёх пунктов, я думаю, необходимо придти к истине воскресения. <…> Как в мире животном мы находим некоторые зачатки или проблески разумной жизни, так в человечестве несомненно существуют зачатки того высшего совершенного состояния, в котором дух действительно, фактически овладевает материальною жизнью. <…> Смерть человека есть уничтожение совершенного организма, то есть целесообразной формы и орудия высшей разумной жизни. Такая победа низшего над высшим, такое обезоружение духовного начала показывает, очевидно, недостаточность его силы. Но ведь эта сила возрастает. Для человека бессмертие есть то же, что для животного – разум; смысл животного царства есть животное разумное, то есть человек. Смысл человечества есть бессмертный, то есть Христос. Как животный мир тяготеет к разуму, так человечество тяготеет к бессмертию».
Соловьёв проницательно почувствовал, что искусство Толстого, вопреки его религиозно-философским измышлениям, не только не враждебно христианской идее, но исподволь служит ей и утверждает её.
Вспомним, как в «Войне и мире» Толстой подводит князя Андрея к открытию религиозных ценностей жизни, которых он не понимал и к которым был пренебрежителен. Княжна Марья, обращаясь к уходящему на войну брату, говорит: « Andre, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать... Обещаешь? – Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет... Чтобы тебе сделать удовольствие... – сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорчённое выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. – Очень рад, право, очень рад, мой друг, – прибавил он».
В самом начале романа Андрей предстаёт перед нами «вольтерьянцем», человеком самодовольным, чётко знающим свою цель и верящим в свою звезду. Его кумиром является Наполеон. Мечтая о славе, он подчёркнуто обособляет себя от мира простых людей. Ему кажется, что история творится в армейских штабах.
Но что мы видим далее? 1812 год многое изменяет в князе Андрее.
В разговоре с Пьером накануне Бородинского сражения он глубоко осознаёт народный характер войны. «“Поверь мне, – говорит князь Пьеру, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них... Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции”. – “А от чего же?” – “От того чувства, которое есть во мне, в нём, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате”».
Однако стать таким, как они, породниться душою с простыми солдатами князю Андрею не суждено. Не случайно разговору его с Пьером предпослан такой эпизод в разграбленных Лысых Горах. В жаркий день, князь остановился на плотине пруда. «Ему захотелось в воду – какая бы грязная она ни была». Но, увидев голые, барахтавшиеся в пруду солдатские тела, князь брезгливо морщится и предпочитает лучше облиться в сарае, «вздрагивая не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде».
Князь не может переступить через те барьеры, которые легко преодолевает Пьер. После батареи Раевского, после ужасов смерти и разрушения Пьер не может выйти «из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день». Между тем солдаты разводят костёр. «“Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку!” – сказал солдат и подал Пьеру, облизав её, деревянную ложку. Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел».
В роковую минуту смертельного ранения князь Андрей испытывает последний, страстный и мучительный порыв к жизни. «Совершенно новым завистливым взглядом» он смотрит «на траву и полынь». И потом, уже на носилках, он думает: «Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что-то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».
Толстой подводит Андрея к открытию религиозных ценностей жизни, которых он не понимал. Смертельно раненый, князь находит радостную и неожиданную способность простить своего обидчика, узнав «в несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке» Анатоля Курагина.
«В чём состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел её в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, ещё живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слёзы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил всё, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями. “Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что ещё оставалось мне, ежели бы я был жив» (здесь и далее курсив мой. – Ю. Л.).
В полубреду князь Андрей просит у доктора достать ему книгу. «Какую книгу?» – «Евангелие! У меня нет». «Он всё говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы её туда. – “И что это вам стоит! – говорил он. – У меня её нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку”, – говорил он жалким голосом».
Подчиняясь спасительному чувству духовной любви к Богу и людям, князь Андрей впервые осознаёт свою жестокость по отношению к Наташе: «“Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как её”. И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе её прежде, с одною её прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе её душу. И он понял её чувство, её страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею».
Но духовная («божеская») любовь князю в руки не даётся. Как только Наташа появляется перед ним, пробуждается ревность к сопернику Анатолю. Князь Андрей снова чувствует, что не в силах простить его. Глубоко символично, что под Аустерлицем князю открылось отрешённое от жизни голубое небо, а под Бородином – близкая, но не дающаяся ему в руки земля, завистливый взгляд на неё.
Повествование в «Войне и мире» идёт так, что описание последних дней князя Андрея перекликается с жизнелюбивой сущностью духовной любви Платона Каратаева. Чувство связи со всеми, всепрощающую христианскую любовь Андрей испытывает лишь на мгновение, когда смертельно раненный он отрешается от жизни. И наоборот, едва лишь в нём пробуждается чувство любви к Наташе, втягивающее его в земную жизнь, как мгновенно исчезает милосердие и прощение.
Умирающий князь чувствует полную отчуждённость от окружающих его людей. «В глубоком, не из себя, но в себя смотревшем взгляде была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу… В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом – холодном, почти враждебном взгляде – чувствовалась страшная для живого человека отчуждённость от всего мирского». Как гордый человек, князь Андрей и умирает в отчуждении от близких ему людей, оставаясь верным своему характеру.
Совершенно иное чувство переполняет умирающего православного мужика Платона. «Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к берёзе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось ещё выражение тихой торжественности. Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подёрнутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что-то».
Земля, к которой потянулся князь Андрей в роковую минуту, так и не далась ему в руки, уплыла, оставив в его душе чувство тревожного недоумения, неразгаданной тайны. Восторжествовало величественное, отрешённое от земной жизни небо, и вместе с ним наступила смерть. Князь Андрей умер не только от раны. Смерть вызвана особенностями его характера и положения в мире людей. Его поманили, позвали к себе, но ускользнули те духовные ценности, которые разбудил в русских людях 1812 год.
В финале «Войны и мира» звучит гимн Толстого духовным основам семейственности как высшей форме единения между людьми. В семье как бы преодолеваются противоположности между супругами, в общении между ними «снимается» ограниченность любящих душ. Такова семья Марьи Болконской и Николая Ростова, где соединяются в высшем синтезе столь противоположные начала Ростовых и Болконских. Прекрасно чувство любви Николая к графине Марье, основанное на обожании, на удивлении «перед её душевностью, перед тем, почти недоступным» для него, «возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена». И трогательна покорная, нежная любовь Марьи «к этому человеку, который никогда не поймёт всего того, что она понимает, и как бы от этого она ещё сильнее, с оттенком страстной нежности, любила его».
И среди всех верующих героев «Войны и мира» первое место принадлежит, разумеется, княжне Марье. Вот толстовская характеристика её надежд и желаний, её внутреннего мира: «…у княжны Марьи была в самой глубокой тайне её души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в её жизни. Утешительную мечту и надежду эту дали ей Божьи люди – юродивые и странники, посещавшие её тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала её, тем более удивляла её близорукость людей, ищущих здесь, на земле, наслаждений и счастья; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. “Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать своё счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются, и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога, сошёл на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за неё и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. – Никто, кроме этих презренных Божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы, не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!”
Была одна странница, Федосьюшка, пятидесятилетняя маленькая, тихонькая, рябая женщина, ходившая уже более тридцати лет босиком и в веригах. Её особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в тёмной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка ушла спать, княжна Марья долго думала над этим и, наконец, решила, что, как ни странно это было, ей надо было идти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил её намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и чёрный платок. Часто, подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение её намерения.
Часто, слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для неё полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своём она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя своё странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце концов туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство»
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
