Чудо, рождающееся как будто из ничего: в знакомом пространстве слов возникают такие их сочетания, которые дают эффект свечения изнутри: будто каждое слово иначе выявлено, стало крупнее, значительнее; словно получает новое звучание, и – значение…
Именно такое впечатление производили рассказы Ю. Казакова: и ощущение нельзя было объяснить ни мастерством, ни огромностью дара – только тайной: тайной, что останется неразгаданной навсегда.
От первого рассказа «На полустанке», где персонажи, - и отвратный деревенский дурак, продемонстрировавший нутряную силу и вызываемый в райцентр, в секцию тяжёлой атлетики, и робкая девушка, и даже вокзальный служитель – возникали с такою ясностью, что реальные – по жизни – соседи – становились тусклее – до последних чудесных своих, самоцветных повествований Казаков не снижал уровня…
Добивался ли он долгой работой такого результата?
Или – слова озаряли его, представляя вроде бы обычную реальность волшебной?
Тайна остаётся тайной…
Вот… «Старики» - два враждующих чуть ли не полвека человека, один из которых был миллионщиком-купцом, второй наёмным рабочим, старики, вражду которых знает весь город: и город встаёт со страниц, специально не названный, ибо много таких на Руси, вплывает в сознание ярусами садов, домишек, нагромождением старинных купецких построек с мезонинами и галереями; старики, яростно встречающиеся зимним вечером, когда снег блестит так, как в жизни не увидишь – хотя видел тысячи раз.
Вот Лермонтов – из «Звона брегета»: Лермонтов, так и не встретившийся с Пушкиным, а когда уже совсем решился: оказалось – день дуэли.
И Петербург рисуется густою масляной живописью слов, и гуляющие в отдельном кабинете ресторана гусары словно находятся в пределах физической видимости…
А деревенские рассказы Казакова!
«Ни стуку, ни грюку», «Некрасивая», «Странник», «В город» - непарадная деревня, совсем не социалистическая, должная процветать, но – такая живая, с ароматами, красками, плазмою жизни – уж какая есть…
Самоцветы рассыпаемые по страницам, не тускнеют, и пейзаж Казакова – совсем особенный: аналогов не найти, но так легко войти в ельничек, живописанный им, или посидеть у пруда…
Какой мощью звучит «О мужестве писателя»: очерк, превосходящий иную монографию: всё сказано – о буднях писательских, о тяжести этого труда: что особенно важно в наши дни, когда писательство и профессией-то не считается.
Север Казакова – отдельная область его наследия: и влюблённый в землю свою Тыко Вылка, и приглушённый пейзаж, и закаты, пепельно присыпающие море, и неяркие оттенки городов, и размытый рыбий жир белых ночей…
Фонари – эти шаровые узлы перспективы – светятся…
…прозвучит финальный выстрел из трагического рассказа «Во сне ты горько плакал»; горько запахнет антоновкой отчаяния, и Д. Голубков, не названный, но подразумеваемый, улыбнётся печальной улыбкой из неизвестной запредельности.
«Адам и Ева» будут обживать свой край: Казаков показывает отношения на том уровне правды, который исключает любую пустую сентиментальность и не нужную романтизацию: хотя весь лад его прозы приподнят.
Нет – просто необыкновенно высок: и тайна, тайна слов Юрия Казакова, их взаимодействий останется не разгаданной никогда.
