Действительный член Императорской Академии художеств, академик архитектуры Алексей Викторович Щусев после получения в 1940 году первой Сталинской премии сделался в 1943 году академиком АН СССР, затем – еще трижды лауреатом той же премии (1946, 1948, 1952). По мнению исследователей, Щусев – единственный архитектор, достигший значительного успеха в трёх периодах русской и советской архитектуры: царском неорусском стиле, конструктивизме 1920-х годов и сталинской архитектуре 1930-1940-х годов.
В умении уловить «требования времени», конкуренцию архитектору не мог составить никто. Выдающиеся черты «подхода к творчеству» академика Алексея Викторовича Щусева являлись образцовыми для нового советского человека. Попытаемся разобраться в истоках поразительного творческого успеха бывшего царского, затем советского академика архитектуры – реставратора храма а Овруче (ныне Украина), строителя храмов в Почаевской Лавре (ныне Украина) и Марфо-Мариинской обители Милосердия, а также мавзолея Ленина.
В наши дни обвинения в плагиате, выдвинутые в 1937 году против Щусева, равно и в эксплуатации бесправных «архитектурных негров» выглядят не просто справедливыми. Почему бы не восстановить справедливость в отношении потомков пострадавших художников? Если не в виде материальной компенсации, то «предав гласности». Подобная тема – об «удовлетворении собственной совести» – подробно проанализирована Фёдором Михайловичем Достоевским в романе «Идиот» (сцена с публикацией в юмористической газете пасквиля на князя Мышкина с целью мошеннического получения денег «путём гласности»).
Подобная щусевской эксплуатация бесправных трудящихся происходила и в других советских «фирмах», но отношение Щусева к подчинённым считалось предосудительным даже в 1930-е годы. Истоки поведения архитектора-академика, не достойного «звания» советского человека (или напротив, весьма похвального?..), изъясняет князь-художник Сергей Александрович Щербатов в своей книге «Художник в ушедшей России», вышедшей впервые в 1955 в Нью-Йорке в издательстве Михаила Чехова.
Получив заказ на оформление одного из залов Казанского вокзала, князь-художник счел этот труд «до нельзя захватывающим по интересу и на тему, мной себе заданную, столь для меня дорогую». Для князя Сергея Щербатова погружение в стихию крестьянской жизни, после лазаретов, которые удручали душу художника, – было, по его собственному признанию, великим утешением.
Русские помещики, кругу коих принадлежал князь-художник, чувствовали, понимали и знали крестьянский мир. Его красоту и поэзию, его светлые и мрачные стороны и отрадные и плохие свойства этих «плохо воспитанных и плохо дисциплинированных детей», как называла мужиков мать князя Сергея. Щербатовы жили всегда близ крестьян, знали их быт, их нравы, их горести, малые и великие, их добродушие и хитрость. «Через все сетования, жалобы и причитания баб, приносивших нам в деревянных чашках, закутанных платком, яйца и лесную ягоду с разными просьбами или с благодарностью за их исполнение, мы умели отличать правду от неправды, искренность и притворство».
По мнению князя-художника вся пишущая, читающая и мыслящая молодежь в прокуренных студенческих комнатах, свободомыслящая и бурная «передовая Россия» с академическими доктринами и надуманной идеологией, со слезливой сентиментальностью, не понимала в предвоенные годы начала XX века крестьянскую стихию, столь для нее далекую и чуждую. «Не знала и не понимала эту "серую скотинку" (пущенное злобное словцо) наша надменная петербургская бюрократия, но понимал ее наш прозорливый и мудрый патриот Столыпин, желавший из нее создать мощную силу и павший жертвой своей прозорливости от руки тех, кто русской мощи боялся».
Князь Сергий Щербатов был художник-помещик и прежде всего чувствовал необыкновенную красоту крестьянского мира с их красными рубахами, «на зло всей серости жизни, с пестрыми ситцами, гибкий мягкий стан крестьянских девушек в облегающих его и дающих античные складки сарафанах, их величественный прельстительный облик и поступь бесшумную, босыми ногами, красоту бронзового загара, скромной гордыни и особых жестов. Я любил тонкий и терпкий запах кумача и ситцевого платка, смешанный с запахом сена, травы и земли, с тем бесподобным, сложным и живительным запахом, о котором так тоскуешь в городах».
Князь Щербатов творил в период Великой войны 1914 – 1918 и остро ощущал как странно война и искусство уживались вместе, учитывая, что «к тому времени уже нависала и другая туча; предгрозовой ветер Революции уже веял в воздухе, к нескрываемой радости Щусева, бывшего левых убеждений: "Хотел бы, чтобы левее, левее хватили, а то жидко идёт", приговаривал он с улыбочкой». Князь предупреждал будущего создателя мавзолея Ленина, что не поздоровится многим.
Однако, «талантливый художник и до нельзя примитивный политический мыслитель, он высказывал неким детским лепетом свои наивные детские убеждения. Менее всех он пострадал от того, до чего довели у нас такого рода убеждения, став персона грата у большевиков, и, надо признать, во спасение города Москвы. В эпоху лихорадочного строительства, перестройки и ломки в Москве, окончательно теряющей свой прежний чарующий облик, Щусев, Жолтовский, Щуко, как талантливые архитекторы с хорошими традициями со вкусом и подлинным мастерством, среди всего ужаса, творящегося в Белокаменной, в смысле строительства, все же, насколько можно судить, отстаивают благородные принципы классической архитектуры среди увлечений крайним модернизмом».
В одно из посещений мастерской Щусева, князь-художник услышал от архитектора неожиданное заявление о внезапном «решении» изменить пропорции зала, который предстояло оформить Щербатову. «"Как? – спросил я. – И это после того, что все проекты уже сделаны по точно данным мне вами лично размерам, как я знаю, установленным Правлением железной дороги!"». В ответ Щусев предложил князю отказаться от четырех фигур крестьян!.. Щусев наивно предложил князю перекроить его труд, аргументируя тем, что мол архитектура важнее росписи. «Эта разыгранная наивность была столь неубедительна, что я сразу почувствовал, в чем дело, заключавшееся в желании отбить у меня охоту и отшить меня после законного ясно предвиденного моего возмущения».
К счастью, тогда понял подлость Щусева и представитель заказчика фон Мекк, которому князь сообщил немедленно о неожиданном сюрпризе. Заказчик, разумеется, возмутился, «но не удивился, так как он был человеком, искушенным горьким опытом: "Размеры утверждены и изменены не будут, Щусеву будет сказано, что нужно, а ты берись за работу и начинай с Богом". Эти слова меня окончательно успокоили и Щусев был со мной с той поры несколько сконфуженно любезен. Всё вошло в норму».
Проект оформления интерьера Казанского вокзала в Петрограде (1914–1917) реализован не был. «Новые заказчики» стали активно разрушать старый русский мир и насаждать «интернационал» не только в искусстве. Они создавали нового советского человека в том числе и по образцу Щусева. Явилась и соответствующая архитектура, незыблемым эталоном коей и явился навязанный мавзолей в самом сердце Первопрестольной столицы.
Святейший Патриарх Кирилл в своем слове на Радоницу – в девятый день Воскресения Христова поминовения усопших, в их числе благоверных князей и княгинь – в Архангельском соборе Кремля обратил наше внимание на этих «новых заказчиков»: «Затем пришла власть, как вы знаете, которая говорила, что она рабочая, крестьянская. И первое, что она сделала, — с потрохами продала Россию, отказавшись на ужасных условиях от продолжения войны со страшным противником, немецким агрессором. Не будем вспоминать этих людей. Сама история показала, что очень ограниченный круг людей вспоминает добром этих правителей».
Мавзолей Ленина весьма близок стилистически супрематизму самого дорогостоящего советского художника Малевича, в частности, «Черному квадрату». Продвинутая Европа изрядно ценит подобное искусство. Почему бы не предложить одному из Европейских музеев приобрести мавзолей Ленина, как арт-объект?
Елена Родионова, православная публицистка, Киев
А.В.Щусев с проектными чертежами Казанского вокзала. Фото П.К. Остроумова, 1914 г.
Князь Сергей Александрович Щербатов, худ. А. Курбатов (из открытых источников)
