Пользуясь случаем, хотелось бы поговорить о различных подходах к осмыслению романа «Мастер и Маргарита».
Иной благочестивый читатель может спросить: «Зачем это нужно?..»
А вот зачем.
Если мы хотим, чтобы некоторые принципиальные вещи доходили до сознания собеседника, чаще всего, увы, человека далёкого от воцерковлённости, если мы хотим, чтобы нас, православно верующих людей, воспринимали всерьёз, мы должны уметь говорить с людьми на их языке.
Это не значит, что нужно опускаться до уровня тик-токовского жаргона или же поддакивать пошлостям, ставшим своего рода «каноном рукопожатности».
Мы должны уметь говорить на языке собеседника. И именно поэтому приходится цитировать вовсе не святых отцов, а ключевых фигур европейской культуры, иллюстрировать свои мысли православной трактовкой мифообразующих современное сознание произведений искусства, идёт ли речь о литературе, кино или живописи.
Казалось бы, прописные истины, известные всякому человеку, который общается с иноконфессиональными, иноверными и неверующими не только в своих фантазиях, но в реальной жизни, однако… нет. «Я процитирую свв. отец, а если собеседник не поймёт меня, то тем хуже для него, бездуховного инвалида, травмированного ж/масонско-иезуитской псевдокультурой».
Не уверен, что такой подход полезен для слушателя. Да и для говорящего, пожалуй, тоже малополезен.
Именно поэтому пытался высказывать мнения и по поводу работ мастеров Западноевропейского Возрождения, и по поводу некоторых процессов, сделавших Русскую Культуру тем, чем она стала.
Осмысление одного из главных романов ХХ века – тема слишком обширная, чтобы уместить её в журнальной публикации. К тому же мало, что можно добавить к уже сказанному Михаилом Дунаевым, Верой Ерёминой, о.Андреем Кураевым*, Александром Ужанковым, Ириной Гончаренко, Дмитрием Быковым* и многими другими любителями отечественной культуры, прекрасно понимавшими, что т.н. вставной роман несомненно кощунственен, и обсуждать в этом смысле особенно нечего.
Иешуа Га-Ноцри – это вовсе не евангельский Иисус из Назарета.
Совсем наоборот.
Это такой образ, который должен вытеснить из сознания христианина тот Образ, обращение к Которому спасительно для души обращающегося.
А уже от человека зависит: обращаться или нет.
Но много ли найдётся таких людей, для которых спасение души и Вечное блаженство станет ассоциироваться с карикатурой, изображённой во вставном романе.
Именно поэтому, говоря о способах, посредством которых в массовом сознании подменяется образ Сына Божьего чем-то другим, необходимо в качестве примера упоминать и роман «Мастер и Маргарита».
Поразительно, что несмотря на то, что столькими людьми убедительно показано, что Иешуа Га-Ноцри – это никакой не Иисус Евангелия, многочисленные школьные и ВУЗовские преподаватели, школьники и студенты, а также армия телезрителей продолжают называть этого персонажа Христом.
Беда в том, что роман писался в расчёте на один уровень понимания смыслов и символов, а прочитан был совсем другими аудиториями: наивными атеистами «Оттепели» 1960-х, наивными синкретистами «Перестройки и Гласности» 1980-х, а также нашими современниками, которые, вроде бы и не совсем атеисты, но… Но которые, чаще всего, являются убеждёнными «пофигистами» в вопросах, касающихся спасения души.
***
Не следует обольщаться на счёт того, будто собеседник тут же согласится принять ту трактовку, которая сформировалась в среде современных православных культурологов. Для нашего собеседника текст романа, скорее всего, будет просто мастерски написанной сказкой, своего рода «Гарипотером» 1930-х.
В таком случае можно напомнить о том, что «сказка – ложь, да в ней намёк». Что существует логика, согласно которой автор описывает те или иные действия.
Например, если предположить, что Шекспир относился к видению Гамлетом тени его погубленного отца просто как к искушению, которое провоцирует падший дух, принявший облик его отца, мы бы имели одну трактовку трагедии. Если предположить, будто видение – плод экзальтации самого Гамлета, будет иная трактовка.
Если же согласиться с тем, что призрак является понятным для человека той эпохи символом, предвещающим катастрофу, то всё становится на места. Всё в государстве Датском идёт к катастрофе, сумма грехов нарушила ход природных законов, в результате происходит событие сверхъестественное – явление призрака, который взывает не просто к мести, но к тому, чтобы нарушитель закона понёс наказание – и, тем самым, ход истории был бы восстановлен.
Логика Булгакова вполне согласуется со святоотеческим пониманием границ возможностей нечистого духа. Великий лжец имеет власть лишь над теми, кто сознательно отказался от спасительного покрова. И власть его будет тем сильнее, чем меньше людей будет обращаться ко Спасителю.
И там, где пробуксовывает вульгарно атеистическая проповедь, там должны поусердствовать те, кто сумеет сфабриковать такой образ Христа, который не производил бы впечатление Победителя смерти и Сокрушителя всяческой нечисти. Потому-то Воланду и нужно, чтобы в массовом сознании образ Богочеловека был вытеснен образом не очень симпатичного мягко говоря бродячего философа?
Нравится это преподавателям, исповедующим нехристианские формы мировоззрения, или не нравится, но такова логика автора.
Игнорируя эту логику, роман не будет понят. А профессионализм преподавателя заключается не в симпатиях или антипатиях, но в эмпатии, т.е. в понимании мотивов и логики. Поэтому нам вовсе не стоит пытаться обращать скептически настроенных педагогов в свою веру православную, но изложить логику автора, выросшего в образованной священнической среде, мы обязаны. И это самое объяснение может стать той косвенной проповедью, которая нередко бывает несравненно эффективнее прямых разговоров о высоком.
***
Как мы помним из текста романа, Воланд, вступая в полемику с деятелями пролетарской культуры, даже вызывает некоторую симпатию, приводя доказательства существования Христа.
«Имейте в виду, что Иисус существовал».
Однако, что же происходит на Патриарших?
Что же узнаёт читатель из главы «евангелия от Воланда», которое повествуется Берлиозу и Иванушке Бездомному?
Иешуа Га-Ноцри изображается заискивающим перед как будто бы всесильным Пилатом. Ничего, кроме жалости, этот убогий философ-бродяга не вызывает. Дальше он начинает глумливо «доказывать», что все Евангелия врут, и это, увы, весьма по нраву подавляющему большинству наших расхристанных современников, которые веруют в то, будто «что-то такое там есть, но попы – такие-сякие».
Берлиоз, в отличие от своего безграмотного спутника советского поэта Бездомного, учился ещё до исторического материализма, поэтому обнаруживает ложь Воланда и обращает на это внимание. На это Воланд отвечает: «…уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в Евангелиях, не происходило на самом деле никогда…».
Этими словами нечистый напоминает советскому пропагандисту и агитатору о том, что он сам, проходя по Бронной к Патриаршим прудам поучал Бездомного ровно тому же самому: «всего того, о чём написано в Евангелиях, на самом деле никогда не происходило».
«Таким образом, в сцене на Патриарших прудах сводятся три точки зрения:
1) Иисус Христос никогда не существовал и евангельские рассказы от начала до конца – вымысел;
2) Христос существовал, но это был крайне неприятный и даже отрицательный персонаж;
3) Христос существовал, но это была малозаметная, жалкая фигура.
Первая точка зрения, официальная, исключается из полемики последней репликой Воланда. Вторая, зафиксированная в поэме Бездомного, должна быть отвергнута как ошибочная, так как может вызывать достаточно сильную эмоцию, которая независимо от окрашенности способна рекрутировать сторонников.
И только третья точка зрения, представленная Воландом, должна иметь право на существование – люди поклоняются личности жалкой и беспомощной. О том, что это Сын Божий, мессия не может быть и речи, а потому поклоняться ему бессмысленно и даже глупо. Такова условная завязка романа, которая завершается демонстративной расправой с Берлиозом, повлекшей все остальные происшествия». [1]
Мы уже писали о том, что расхристанный мир готов поверить во что угодно, даже в инопланетян, но только не в Христа Спасителя.
Потому что представителям злых сил важен не атеизм как таковой, а такое состояние сознания людей, при котором им никакой Спаситель оказывается не нужен.
И тут, несомненно, подмена несравненно эффективнее простого отрицания.
Творцы художественных произведений оказываются необходимыми силам врага спасения из-за того, что сами эти силы не способны к творчеству, ибо лишь человек – образ и подобие Божие – способен творить.
Потому-то Воланд и нуждается в людях, способных к художественному творчеству. Прельстить чем-то, да и превратить в полезного идиота, помогающего вытеснять память о Спасителе тем или иным ложным образом. Дабы люди сознательно отказались от священного о нас попечения. И предали себя в руки великого лжеца.
«Дьявол бездарен. Ведь творческие энергии – это энергии Духа Святого, они даются человеку, как творцу, образу Бога‑Творца. Поэтому, конечно, творит Мастер, но дьявол, который ангельской природы, присутствует в этом творении: его дело подтолкнуть под локоть, сбить с пути, соблазнить, окружить тьмой, чтобы не видно было света. Как у Марии Николаевны Толстой, монахини Марии (в Шамордине), было видение о дьяволе, который стоит за спиной ее брата Льва Толстого и закрывает ему глаза от света.
Поскольку ангельское дело – всеприсутствие, то, естественно, дьявол присутствует и смотрит через плечо; естественно, он и запоминает ангельской памятью. Поэтому, не Мастер “угадал”, а дьявол хорошо запомнил белый плащ с красным подбоем. И, наконец, Иванушка получает тот же самый текст (того же выражения, того же стиля и так далее) по внушению, именно как медиум и, между прочим, по внушению же он получает и финал, тот самый, где “протягивается лунная дорожка” и по ней бежит “остроухий пес” – словом, все эти создания демонской игры ему также внушаются…» [2]
***
Зачем Михаил Афанасьевич написал свой роман нам не дано знать, да и никто не сможет ответить на вопрос о мотивах, которыми был движим Булгаков и о том: каковы были поставленным им цели. В конце концов, всякий художник творит только то, что невозможно держать в себе, только то, что необходимо воплотить. Как говорится, «всякий пишет именну ту книгу, которую сам хотел бы прочитать».
Сейчас важно другое.
Люди, которые кощунствуют над святыней, лишаются священной защиты, становятся беззащитными перед злом.
И кощунство необязательно заключается в полном отрицании Спасителя, но, чаще всего, – в искажении его Образа.
Но и это ещё не всё.
Художники, искренне желающие «глаголом (или живописной картиной) жечь сердца», должны помнить о том, что на определённом этапе каждый из нас может стать вольным или невольным «полезным идиотом» врага спасения.
Ганс Гольбейн и Николай Ге хотели достучаться до сердец своих современников, напоминая о том, какая цена была заплачена за наше спасение, но в итоге получились картины, «от которых у иного и вера может пропасть». Тем более, что за левым плечом у каждого из нас маячит персонаж, жутко заинтересованный в том, чтобы вместо Иисуса из Назарета получался Иешуа Га-Ноцри.
Примечания
*) признаны в РФ «иноагентами»
[1] Галушкин Сергей Андреевич. О сатире Булгакова.
https://proza.ru/2023/03/20/1673
[2] В.М.Ерёмина. Классическая русская литература в свете Христовой правды. Часть II. Лекция № 21 (№56)
