Маргиналия Z

Через несколько дней Специальной военной операции исполнится четыре года.

Будут, как полагается, проведены и утренники, и вечера, в меру торжественные и в меру траурные, где вспомнят героев, помянут и прославивших их мужество.

Всё? Помилуйте, а чего ж вам ещё? Разве недостаточно?

Ну-с, начнём тогда с той самой культуры, которая славит. Точнее, с кино.

Количество фильмов, снятых об СВО, в 2025 году измерялось примерно десятком, причём художественных, по подсчётам вице-спикера ГД Анны Кузнецовой, всего два. Поддержка Министерства культуры РФ в том же 2025 году анонсирована дюжине.

Бедно… я бы сказал, нищенски и недостойно, как иногда любят нас величать политики, великой страны, но что уж есть, особенно на фоне того, что кино у нас в основном исполняет развлекательную, как и все наши искусства, функцию. До сих пор именно развлекательную, а не какую-нибудь «воспитательную» и тем более «побудительно-направительную». В прошлый раз довоспитывались до смены режима, и с тех пор боимся даже одёргивать кого-то. Гуляй, слобода.

Да, снимать агитку ради того, чтобы ещё сотня-другая тысяч людей заключила контракт с Минобороны – такое себе. Все ж всё понимают. Грамотные. Но снимать чуть ли не за свои деньги, клянчить их у богатых бездельников, чтобы тебя показали в ограниченном прокате – это как? А это так, что искусство, посвящённое СВО, у нас является делом сугубо частным. Нравится, делай, не нравится, посвяти лиру чему-то ещё, а лучше тому, что имеет спрос. Третьесортные комедии, сериалы, например.

На вечере поэта-участника СВО года полтора назад один человек, имеющий прямое непосредственное отношение к отбору сценариев для кинопроизводства за государственный счёт, заявил, что их по коридорам определяющего ведомства возят целыми тележками. За язык его никто не тянул. Результаты рассмотрения налицо. В год в России снимается за государственный счёт более двухсот картин, но назвать их именно «картинами» язык не поворачивается. Картины – чего? Дошло до того, что как только в кадре появляются русские титры, хочется переключить канал, а уж идти на какого-нибудь голливудского образца перепев классики – тем более. Вопиющий непрофессионализм, актёрская игра нулевая, режиссура, операторская работа, монтаж – будто бы их и не было, психологизм жалок, вывоз одними спецэффектами давно уже не проходит, хоть этой самой компьютерной графикой обложись. Взирать на деградацию когда-то великого жанра больно и стыдно.

Кинодокументалистика в разы дешевле художественной короткометражки и тем более «полного метра» – хоть на телефон снимай, только потом не забудь смонтировать и озвучить на более-менее профессиональной студии. Как и за какие средства туда попасть – разговор отдельный. Это ещё сущие мелочи – месяцами пробивать себе пропуска в зону ведения кампании, тратиться не только на бензин и пропитание в экспедициях, но и на подарки военнослужащим (а чего машину зря гонять, надо же ребят порадовать), колесить наудачу по разбитым и простреливаемым дорогам, ночевать урывками и Бог знает, сутками не зная, когда вернёшься, и вернёшься ли вообще. Главное – попасть к прокатчикам, которые если и выучены чему-то, то извлечению и максимизации прибыли. А ты, как и многие, «не формат».

На телевидение путь заказан. Изредка, после долгих месяцев борьбы, писем, звонков, дающих призрачную надежду на чудо, улыбается удача – только в «прайм-тайм», конечно, чаще всего с раннего утра или ночью ленту, постоянно прерываемую рекламой женских прокладок и мужских дезодорантов, наконец, покажут. А смотреть её будет некому. Лодыри, бодрствующие в это время, канал точно переключат.

От самого начала СВО моя выпускница режиссёр-документалист Олеся Шигина располагает единственным правом – фестивалем документального кино, одобренным Президентом – «Кино на службе Отечеству». Остальное – исключительно её воля делать, что делает.

В широкий прокат картины об СВО, скажем так, попадают. Художественный «Свидетель» вроде бы пошёл ещё в 2023-ем, а «У края бездны» (документальный) обещали показать во всех кинотеатрах в 2025-м.

Если перебрать названия театральных спектаклей об СВО, список получится приблизительно такой же длины – «Серая зона», «Данькина каска», «Одной жизни, видно, мало», «Неотправленные письма», «Позывной Тишина», «Время надежды», «Братское сердце», «Просто жить», «Фуга Ля Минор», «Секунда сомнения» (поставлены ли пьесы об СВО, обозначенные на портале Национальной ассоциации драматургов, данных лично у меня нет). Уверения в том, что «более половины всех театров страны имеют в своём репертуаре постановки о спецоперации», наверняка имеют под собой хоть какую-то почву.

Художники? Работает Студия военных художников им. М.Б. Грекова.

Музыканты? Чичерина, Джанго и Лундстрем и сегодня дают концерты совсем близко к ЛБС, а ведущие радиостанции так и блюдут негласный бойкот. Частники. «Имеют право».

С литературой проще: цензуры вроде бы нет, и выпустить книгу сегодня преспокойно можно самому, особенно если малым тиражом и за свой счёт. Хотя вот ведущий как бы российский сервис Ридеро.Ру отвергает книги, где упоминается СВО, с порога, мотивируя отказ в печати тем, что «данные нельзя проверить» и можно загреметь за дискредитацию Вооружённых Сил. Как бы сказали во дворе, «дешёвая отмазка». В иных же кругах, повыше, отметили бы, что идеальное прикрытие. Раз не проверяется, значит, шлагбаум вниз, рубильник на ноль. Комфортно.

Два ведущих патриотических издательства, «Вече» и «Яуза», делают, что могут. Книжные серии их, посвящённые СВО, затеяны уже в первые дни и уже насчитывают с тот же десяток-два авторов, причём среди них – известные и до 2022 года как писатели и поэты участники спецоперации. Присовокупим к ним «Питер», ещё пару специализирующихся на военной литературе частных редакций, взору предстанет зрелище несколько более бедственное, нежели даже в кино и театре.

Антологии Z-поэзии выпускались и Союзом писателей России, и каналом Russia Today, и некоторыми фондами поддержки СВО, но в основном это дело той же частной инициативы. Тиражи сборников таковы, что в магазинах можно найти выкладки только с прозой (пять-семь наименований), поэзия же как была для издателей назойливой мухой, которую продать практически невозможно, так и остаётся. Не навязывать же.

Ушлые российские маркетологи с ухоженными бородками вот уже тридцать лет хвастаются, что могут продать «всё», но то ли руки у них откровенно коротки, то ли они изрядные вруны, то ли действительно потребитель книжной продукции реагирует лишь на грязь, которой его так старательно пичкали в последние три десятилетия, и приобрёл безусловный рефлекс отстраняться от своей страны, ища чего бы поприличнее и позападнее и повосточнее Родины. Поэзия даже самого переднего исторического края – не у дел. Её выпускают мизерными тиражами за свой счёт и дарят самым ближайшим друзьям.

И так будет, пока государство поймёт, где рождаются те самые «смыслы и коды русской цивилизации», которые оно якобы повсюду ищет и днём с огнём никак найти не может.

Каждый русский поэт из числа заметных и кодировщик, и шифровальщик, и конструктор смыслов, но где уж эффективному менеджменту во что-то вчитываться и что-то в нём понимать. Зачем Иисус говорил притчами? Почему основные «смыслы» доносятся стихами, устаревшим, архаичным видом искусства, когда можно прозой, а лучше всего – языком докладной записки, донесения, приказа, наконец?

Мне такой культуры во время войны мало.

А не заигрался ли я? Нет, я не заигрался. Мне почему-то кажется, что главенствующая культура только и ждёт, чтобы война кончилась, и всё потекло по-прежнему, вернулось на круги своя.

Меня и как участника, и как наблюдателя не покидает ощущение того, что поддержка государством культуры, которая его не предала, недостаточна. Мелка. Жадна. Руководствуется цифирью отчётов, ничего на самом деле не отражающих.

Да, на автобусных остановках я вижу светлые лики русских воителей, но в жизни этой ноты не звучит. И мне странно слышать, что на более широкое звучание нет средств. Находятся же средства громогласно отпраздновать какое-нибудь не имеющее к ней событие?

Впечатление такое, что наша насквозь коммерческая культура в глубины вдаваться не хочет. Всё, кроме прибылей, представляется не слишком значимым и не слишком достойным того, чтобы во что-то там вкладываться. Ничего особенного в обычной человеческой жизни для неё нет: люди рождаются, учатся, работают, воюют, гибнут от ран или умирают от старости. Говорить не о чем. Не товар.

Так и получается – маргиналия Z, пометка на полях. Завтра, послезавтра, через год, через десять лет окончится же Специальная военная операция? Вернутся домой солдаты и офицеры? Тогда и поговорим.

Нет. Я бы хотел разговора теперь и сейчас, поскольку особенного времени занимать у занятых не планирую.

Z-культура – явление всенародное. Люди жилы рвут. На фронте проблемы со снабжением, светом (почему мы с ребятами в этот раз купили как можно больше фонариков), связью. На всех – один частный мессенджер, потеря (замедление) которого может стать критичной на многих участках.

Z-культура предназначается вовсе не для просиживающих сутками в хипстерских заведениях или ресторанах для высшего среднего класса (чиновничества и представителей крупного бизнеса) – она для воюющих и везущих что-то на фронт. Если она радует их, большего от неё требовать безумно.

Какие претензии к ней? Недостаточный художественный уровень? Так у того, что издаётся действительно массово, он и вовсе ниже нуля, поскольку издано по знакомству и по большой протекции. Кстати, те, кого издавали наиболее массово, уехали с проклятиями, и проклинать страну и народ продолжают. Следовательно, о каком таком особенном художественном вкусе можно говорить применительно к редакторскому и издательскому корпусу? Вот-вот.

Второго «Тихого Дона» Z-культурой не создано, но неужели непонятно, почему? Выше окопов ещё никто так и не поднялся, потому что нет в открытом доступе документальной базы, способной развернуть хронологию событий.

«Окопная правда» изобилует стилистическими огрехами (профессиональных и въедливых редакторов советского извода у нас осталось человека полтора), натурализмом и смакованием безнадёжности. Она не вдаётся в онтологические корни украинского нацизма, потому что её некогда. Она – репортаж. Стенограмма. Размытое фото, по которому когда-нибудь воспроизведут батальную панораму. Но это не значит, что окопная правда СВО – заготовка. Она – слепок с того ужасающего состояния душ, с которым СВО началась.

Я бы назвал его скорбным бесчувствием, и только потому, что вымороженные «рынком» до почти полной невменяемости, добровольцы и мобилизованные дознавались до конечных целей ценой поистине титанических усилий, тем более что пропаганда была чрезвычайно недоходчива и делалась практически теми же людьми, что рекламировали женские прокладки и мужские дезодоранты. Солдатам генетически памятны были времена, отдалённые на восемь десятилетий, и они прокладывали по целинной мерзлоте целые трассы ассоциаций, а помогала им в этом вовсе не реклама и не телевидение, а Z-культура. Вот в чём её роль.

И совершенно понятно, отчего поэзия, проза, музыка СВО существуют подобно художественной самодеятельности (по определению непрофессиональной) – они, как в песне группы «Кино», не могут «похвастаться мудростью глаз и умелыми жестами рук». Им не до высоких дискуссий о вкладе в разлад между братскими нациями какого-нибудь униатства или гностицизма.

Понятно, что современная «окопная правда» исполнена в условиях современной войны во многом «на коленке», что эстетических образов она лепить порой попросту не умеет, но она источается из тех сознаний, которые никакими другими не заменимы.

Да, словесность СВО, как и афганская, и чеченская литературы дают специфический взгляд на действительность, метко и иногда бессознательно характеризующий то колоссальное языковое и духовное обнищание, с которым нам жить ещё не одно десятилетие. Унитарность её ракурса связана с тем, что, несмотря на радикально изменившиеся технологические условия ведения войны, кроме «лесополок» и «промок», «мавиков» и «мобиков», «арты» и «лепестков», «прилётов» и «ленточек», «теплаков» и «пятисотых», большой русский литературный язык стилистически ещё не обогатился Z-литературой так, чтобы цитироваться на каждом углу.

Непонятно другое – почему Z-культура не занимает центрального места в структуре государственной поддержки культуры. Отчего её достижениями предпочитают поверхностно отчитываться перед вышестоящими: достигнут определённый показатель, можно и дальше рассчитывать на субсидии. Правда, направлять полученные средства вовсе не на развитие жанра, а, как привычно, на кафе-мороженые.

Речь идёт вовсе не о том, что Z-культура не дозрела до больших тиражей – проблема в чаемой реставрации предыдущего политического, экономического, социального, культурного и, главное, имущественного положения правящего страной класса. Пока он и пассивно, и кое-где активно противится Победе, и лучшее, и худшее в культуре будет лежать под спудом. И сражаться против блокирующих любые душевные порывы мастеров своего дела безвестных «решал» – почти то же самое, что в полный рост идти на крупнокалиберные пулемёты.

Проблема состоит в двуязычии нашей страны, двух её слоёв, всеобщего и образовавшего на его поверхности плёнку щедро спонсируемых из бюджета и частного кармана космополитов. Она в том, что именно имущие ничего, кроме реставрации, не хотят и по природе своей хотеть не могут. Это им нужны бассейны с голубой водой, долгие песчаные острова в южном полушарии, соломенные бунгало и коктейли.

Нам нужна Россия. С нами или без нас, безразлично, но нужна именно она, наша любимая страна. И при том – победительница.

В этом и состоит вся разница между ними и нами. Когда эта разница будет осознана, Z-культура сама собой прекратит быть беглой пометкой на полях русской истории.

Сергей Сергеевич Арутюнов, доцент Литературного института им. Горького, научный сотрудник Издательского совета Московской Патриархии