В ситуации, когда методом «салями» — последовательного отсечения сфер влияния — эту великую по своему историческому предназначению державу пытаются принудительно лишить права на самостоятельную национальную стратегию, обложив российское пространство более чем 25 000 санкций, спецпосланник президента США Стив Уиткофф позволяет себе требовать от России ограничить сотрудничество с Тегераном — «не делиться разведывательной информацией с Ираном». Фактически Москве предлагается добровольно отказаться от влияния именно там, где интересы Вашингтона сталкиваются с сопротивлением американоцентричному миропорядку.
Это производное Беловежского недоворота — приказ для исполнения «Вашингтонского обкома» Москве как репарации «лузера в холодной войне». До недавнего времени следование недосуверенно-вассальной РФ колониальной практике считалось нормой в ельциноидном истеблишменте: что позволено Юпитеру — не позволено быку. Национальные интересы России уже пятый год кровоточат общерусской болью за поруганную Малороссию. Сия закладка в мозговой подкорке части правящего класса делает возможным то, что еще недавно рассматривалось бы как прямой акт войны: подрыв газопроводов «Северный поток», поставки и наведение ракет вплоть до ударов по Кремлю, попытки создания «грязной» атомной бомбы для оптимизации киевского режима.
По ступеням лестницы эскалации конфликтов стратега Германа Кана нынешний мир на грани Армагеддона: он давно перешагнул порог применения неядерных стратегических средств. Мы находимся между 19-й и 20-й ступенями — Unusual Deployment or Test of Military Forces и Strategic Evacuation / Show of Force. На этой стадии классической теории эскалации любое дипломатическое «выражение озабоченности» или удовлетворение требований агрессора означает фактическое признание собственного поражения. В логике Кана дисциплинирующим фактором выступает лишь переход от вербальных угроз к демонстрации физической готовности к разрушению инфраструктуры противника, тогда как дипломатия превращается в инструмент оформления новой реальности, продиктованной силой.
Подлинной патриотической русской государственности «за державу обидно». Налицо чудовищный разрыв между декларативным статусом великой державы и фактическим довольствием её своим региональным статусом. Видя эту позиционно-неторопливую «войнушку» со стороны РФ, Запад не церемонится с Россией — дерзко игнорируя её «красные линии». Американские военспецы фактически прокладывают траектории ракет, атакующих стратегические объекты в глубине России, вплоть до резиденции главы государства.
Уважение в международных отношениях никогда не было производным ни от объёмов экспорта, ни от культурного влияния; оно всегда являлось функцией способности и решимости применять силу. Как отмечал Киссинджер, дипломатия есть искусство обуздывать силу, однако там, где сила не демонстрируется, дипломатия неизбежно вырождается в протокольное оформление капитуляции. Чтобы вернуть утраченное равновесие и восстановить статус сверхдержавности, России необходимо перейти от пагубной практики спонтанного реагирования к стратегии превентивного создания тревожной неопределённости для противника, что предполагает комплекс действий — от глубинного космоса до когнитивного пространства.
Первым шагом восстановления великодержавного суверенитета (без этого России не жить) становится деконструкция мифа о неприкосновенности западной инфраструктуры, включая фактическое снятие негласного табу на персональную неуязвимость вражеского политического и военного руководства — по аналогии с практиками, которые сами США и Израиль применяют на Ближнем Востоке. В условиях постисторического варварства возвращение уважения начинается с реализации языческого принципа «око за око» в асимметричном исполнении. Ответом на удары по российским объектам может стать систематическое выведение из строя подводных коммуникационных кабелей в Атлантике и элементов гидроакустической системы SOSUS, что резко ограничит возможности НАТО по контролю ключевых морских акваторий. В этой логике действует стратагема «бить по дереву, чтобы испугать гусениц»: хаотизация логистических цепочек Запада должна продемонстрировать прямую зависимость бесперебойного функционирования его инфраструктуры от безопасности российских городов.
Параллельно с этим необходимо отказаться от ритуальной практики дипломатических демаршей — нот протеста и перейти к правоприменительной практике прямой поставки любых видов вооружений — включая гиперзвуковые системы и спутниковые данные — тем силам, которые противостоят русофобскому американскому доминированию. Если США участвуют в наведении ракет на Крым, Россия вправе содействовать созданию аналогичных угроз для американских баз в Катаре или Джибути, делая цену внешнего вмешательства политически неприемлемой для самого американского электората.
Так формируется доктрина «суверенного рубежа», исходящая из принципа адекватности методов принуждения агрессора. Тактика постепенного «расщепления жертвы» — известная в стратегической теории как метод послойного раздела в «серой зоне» — может быть преодолена только переходом от постфактумной реакции к стратегии вертикальной эскалации, при которой даже ограниченное давление со стороны противника мгновенно порождает для него непропорционально высокую цену. В рамках условной модели «активного хирургического вмешательства» Москва могла бы денонсировать негласные ограничения на технологическое взаимодействие с «изгоями» — государствами, находящимися в конфронтации с США, санкционировав создание центров технологического содействия в Иране, КНДР и ряде государств Латинской Америки. Задача подобных структур — передача технологий целеуказания, гиперзвуковых компонентов и средств радиоэлектронной борьбы, превращающих американские военные объекты в регионах их размещения в уязвимые узлы глобальной конфигурации.
В этой логике действует и другая древняя стратагема — «заимствовать нож, чтобы убить», предполагающая косвенное воздействие через союзные или симпатизирующие силы. Любая атака на российскую инфраструктуру в подобной системе автоматически конвертируется в усиление потенциала тех акторов, которые способны создать угрозу американским военным объектам без прямого участия российских вооружённых сил. Таким образом безопасность инфраструктуры переносится в плоскость концепции симметричного паралича глобальных узлов жизнеобеспечения.
Отдельным элементом стратегии становится контроль над уязвимыми точками мировой инфраструктуры. Специализированные структуры мониторинга могли бы сосредоточиться на трансатлантических оптоволоконных магистралях связи и ключевых терминалах СПГ в Северном море. Здесь уместна стратагема «вынуть хворост из-под котла»: точечное киберфизическое воздействие на финансовые центры Лондона и Нью-Йорка способно создать условия, при которых любой сбой в системе международных расчётов или повреждение коммуникационных каналов мгновенно обрушивает биржевые операции, переводя конфликт из пространства фронтовых ударов в сферу системной нестабильности западных мегаполисов.
Подобные сценарии не являются абстрактной спекуляцией. В аналитических материалах исследовательской корпорации RAND Corporation неоднократно отмечалась уязвимость инфраструктуры восточного побережья США к каскадным отключениям электроэнергии, когда сбой в системах управления гидротехническими узлами способен на недели парализовать водоснабжение крупных городских агломераций.
Наконец, третьим элементом подобной конфигурации становится милитаризация околоземного пространства посредством развертывания спутников-инспекторов. Такие аппараты способны нейтрализовать спутниковую группировку Starlink и военные системы навигации GPS, без которых значительная часть высокоточного вооружения НАТО утрачивает эффективность. Даже ограниченные утечки информации о готовности маневрирующих космических перехватчиков способны выполнять дисциплинирующую функцию: продолжение практики наведения ракет на цели внутри России будет означать риск физической утраты ключевых элементов западной космической инфраструктуры.
В рамках подобной стратегии внешне сохраняется формальный дипломатический нейтралитет, тогда как развёртывание систем радиоэлектронного подавления и космического мониторинга создаёт цифровой купол наблюдения, позволяющий союзным или прокси-силам получать оперативное преимущество в критических регионах.
Завершающим элементом трансформации становится внутренняя идеологическая и кадровая реконкиста, способная превратить Россию в своеобразную «крепость-созидателя», устойчивую к внешнему давлению. Устойчивость системы в условиях длительной конфронтации требует отказа от пассивного консенсуса в пользу мобилизационной логики, при которой инженер, учёный или управленец осознаёт собственную деятельность как часть общей фронтовой задачи. Исторический опыт показывает, что любая экспансия рано или поздно захлёбывается, если тыл поражён вирусом подсадки на чужие стандарты. Поэтому речь идёт не только о политическом, но и о ментальном демонтаже того, что принято обозначать как «пятую колонну». Требуется формирование ценностной матрицы, в которой комфорт уступает место понятию достоинства, а успех измеряется не финансовыми показателями сырьевого экспорта, а технологическим отрывом — прежде всего в областях радиоэлектронной борьбы и систем искусственного интеллекта, управляющих роями автономных аппаратов.
В подобных условиях ключевым инструментом становится жёсткая меритократическая селекция управленческого корпуса, где критерием продвижения выступает способность действовать в интересах государства в условиях санкционного давления. Государству неизбежно придётся прибегнуть к древней стратагеме «убить овцу, чтобы напугать тигра», проводя последовательную очистку управленческого аппарата от коррупционных и финансовых связей с западными подрывными структурами, которые продолжали функционировать как каналы утечки информации и торможения стратегических решений. Формирующаяся элита в такой системе — это прежде всего технократы-государственники, чьё личное будущее неразрывно связано с географическим пространством страны, а не с офшорными активами и зарубежной инфраструктурой безопасности. Информационная политика также требует переориентации: вместо оправдательной риторики «премудрого пескаря» и «кабы чего не вышло» («Человек в футляре») она должна перейти к формированию собственной глобальной национально выверенной повестки. Это вернуло бы РФ международный авторитет СССР как центра силы и интеллектуального форпоста притяжения для государств и общественных сил, не желающих подчиняться неолиберальной унификации, предлагая им концепцию суверенного развития и поддерживая движения, ориентированные на восстановление национальной политической субъектности.
Дипломатическое оформление новой конфигурации предполагает постепенный отход от западных форматов и создание альтернативных площадок взаимодействия, условно описываемых как лига суверенных государств. В рамках такой архитектуры возникает идея нового соглашения о разделении зон ответственности — своеобразной «Ялты XXI века». Попытки размещения ударных систем в непосредственной близости от российских границ при подобном подходе рассматриваются уже не как предмет переговоров, а как акт агрессии, создающий основание для превентивных действий против инфраструктуры государства-поставщика. Одновременно применяется стратегия дробления единого западного блока: отдельным европейским государствам предлагаются индивидуальные гарантии безопасности и экономического взаимодействия в обмен на постепенное дистанцирование от жёсткой атлантической дисциплины. Такая комбинация давления и предложений ставит Вашингтон перед стратегическим выбором: либо идти на дальнейшую эскалацию ради сохранения прежней архитектуры, либо признать формирование многополярной системы с чётко очерченными зонами влияния. Реальное уважение в международной политике возвращается лишь тогда, когда подпись под соглашением воспринимается не как дипломатический ритуал, а как гарантия того, что альтернативой договорённости становится разрушение привычной инфраструктуры глобального комфорта.
В более широком цивилизационном контексте подобная трансформация выходит за рамки обычной геополитики. В условиях общего мирового разлома, когда значительная часть западного политического класса, по слову святителя Игнатия (Брянчанинова), готова «забыть о вечности ради призрачного господства над временем», Россия вновь оказывается перед задачей напомнить миру о принципе ответственности за само бытие, стоящем выше краткосрочных прагматических выгод. Речь идёт уже не о споре вокруг правил международного порядка, а о более фундаментальном выборе: либо мир окончательно превращается в технократическую систему управления, где ценность человека растворяется в алгоритмах власти, либо сохраняется пространство для цивилизационного многообразия.
Россия подошла к точке, в которой отступать практически некуда: за спиной — перспектива стратегической капитуляции, внутри — риск закрепления инерции постсоветского политического наследия, а вовне — попытки институционализировать зависимое положение страны в рамках нового глобального управления. Провидчески актуально предупреждение Фёдора Тютчева: «не плоть, а дух растлился в наши дни». Опасен для русского ренессанса метастазирующий синдром «грядущего хама» Дмитрия Мережковского — о торжестве бездуховного мещанства и технического деспотизма, подменяющего подлинную свободу комфортным, но внутренне пустым существованием.
Если же, как писал Николай Данилевский, культура Запада представляет собой лишь поздний и болезненный расцвет цивилизации, приближающейся к собственному закату, то для России задача возрождения предполагает иной путь — путь сознательного служения Отечеству. Иногда подобное обновление требует болезненных решений, подобно хирургической ампутации поражённых частей организма ради сохранения целого. Лишь через подобное внутреннее самоопределение возможно окончательно отделиться от процессов распада и вернуться к ясному историческому целеполаганию — стать тем культурным и политическим «ковчегом», в котором сохраняется пространство для народов, ещё не утративших чувство национального достоинства и подлинной свободы.
В конечном счёте, речь идёт о формуле устрашения через ясность: любое посягательство на суверенитет должно встречать немедленную и недвусмысленную реакцию. В такой системе Россия больше не стремится занять место в уже существующей мировой архитектуре, а начинает участвовать в её пересборке, исходя из убеждения, что политический порядок не может быть устойчивым без нравственного основания и катехонной силы Удерживающего — мощи, препятствующей окончательному торжеству хаотизированного беззакония. В подобном понимании историческая миссия России заключается не только в защите собственных границ, но и в сохранении принципа справедливости как основы международного бытия, способной противостоять тем проектам глобального переустройства, которые предполагают создание нового порядка за счёт уничтожения или растворения целых цивилизаций.
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
/Митрополит Тихон 8 марта.jpg)
