В минувшее воскресенье на Троекуровском похоронили Александра Ивановича Куприянова, писателя, главного редактора «Вечерней Москвы». Был он человек верующий.
Спросят, каким он был, и придётся полчаса размахивать руками и чуть ли не вычерчивать схемы и таблицы.
Непомерен человек.
Необъятен любой из нас в тот момент, когда его касается восхищённый взгляд. Отворачивается, и вянем, и жухнем, легкомысленно забывая о том, кем задуманы. Мне-то кажется, что Адам создавался как приемник. С годами узнал бы он основные законы творения и отправился бы сам создавать новые миры, но то ли слабость характера, а то ли суетность с гордыней, а предательство Отца «успешно состоялось», и всё, что все мы можем теперь испытывать, представляет собой последствия разочарования Творца во всех нас, и Ему, как видится, до сих пор непонятно, что с нами теперь делать.
Блажен, кто понял эту великую заботу, и более того – внёс её в свои повседневные черты и общее выражение лица.
Был он поджарым, подвижным, двигающимся в исключительно своём темпе, который кто-то счёл бы рваным, необъяснимым. Отстранялся и замирал, будто бы впадал в некоторую прострацию, а если брал слово, то буквально бросался на него, будто бы хищная птица из поднебесья.
Внутри него бушевало пламя неудовлетворённости, пламя поздних прозрений и предчувствия куда-то фатального опоздания. В минуты катапультирования из текучки знаменитое выражение требовательности на его лице смягчалось, и чудилась в нём даже некоторая снисходительная улыбка, мол, играйте, дети, я послежу. Но так – недолго: уже через несколько секунд концентрировался, собирался и снова готов был вгрызаться в суть.
Напоминал охотничьего пса.
Там, где он вырос, в чести были и охотничьи, и ездовые собаки, и пластика их перешла в него, видимо, органически, но более всего – их добродетели: верность, быстрота, беспощадность и неукротимость. Он и в семьдесят спешил жить, как в пятнадцать, когда заря только-только восходит.
Но роман с жизнью – это как водить шхуну в бурных проливах. Вроде бы и верна тебе посудина, и знаешь её, как жену, а вот ишь-ты-поди-ж-ты – то парус унесёт, то треснет мачта, и чиркнет бедняжка бортом по лезвиям прибрежных скал, а то и черпанёт им, и завалится захлёбываться штормом, и уже не вытянешь её из ила, песка и ракушек спустя всего неделю.
Жизнь! Что сложнее тебя, что – проще?
Жить он и в самом деле любил. Видел её пожиранием пространств и знакомств. В дружбе неистовствовал, кидался на помощь, как подорванный. Сколькие сейчас напишут о его благостях – отдельный том.
Этим летом, представляя на Красной площади новую книгу, говорил преимущественно не о ней – о пришедших друзьях, и страшно, до хмурой мимики и шипящих реплик сквозь зубы, переживал, что кого-то не поднял с места и не представил, а кого-то (знаю, кого, но не скажу) после долгой ссоры не примирил.
После рванули в тихое место на ослепительно белом «шаттле». Расселись, и снова – о друзьях. Снова повторю высказывание Василия Дворцова – для горожанина почвой служит не природа, а люди. В друзьях он искал и опору, и вдохновение, и утешение, и повод взорваться и негодовать, и лучшую причину восторгаться нашей общей породой.
Быть на земле самим собой, никому не кланяться ради благ, а добывать их своим трудом – участь высшего порядка. Она не оценена ещё и самой русской литературой, которой по положению своему положено её оценить. Не успела. Брезжило что-то в натуральной школе, пытались настроить оптику, разглядеть микробов, а грянули перемены, выхватили только выдающихся тружеников да ленивцев и откровенных вредителей, будто бы кроме них и нет никого. Не хватило терпения и времени понять, что есть среди плакатной типологии работники золотого сечения – не отклоняющиеся ни в штурмовщину, ни в томительный простой. Как завели, так и пашут.
Купер был как раз из таких. Тянуть в полплеча не умел. Газета – ладно, и газету своротим.
С «Вечёркой» у меня история в четверть века. Кто рекомендовал, уже не вспомню, но явился я в газету летом одна тысяча девятьсот девяносто девятом, когда ещё сидела она на девятьсот пятого года. Те интерьеры… панели эти белёсые декоративные до половины стены, как в райкомах и обкомах, да прокуренные лестницы. Единственная статья, которую тогда у меня взяли, была о голубях московских и голубятниках: слишком стиль хорош, литинститутский, не газетный. Так и сказали. Купер пришёл на руководство только двенадцать лет спустя.
Дальше у меня, уже при нём – «Вечерние стихи» в начале 2010-х, ещё дальше – та же телестудия, но уже о «Лете Господнем». Купера детская тема волновала особенно: ощущал, что нельзя детей бросать, и, когда мог, участвовал в наших собраниях по конкурсу. До конца досиживать, как правило, не мог, уходил раньше. «Плотный график».
Летом 2024-го пригласили мы его в Иностранку немного поговорить со студентами профильных вузов. Запомнилось, как одёрнул уткнувшегося в гаджет: время, невосполнимое время проносится, а вы уткнулись Бог знает, во что! Перед вами – не последний человек, распинаться перед вами готовый, а вы, как же вы дальше, так и проведёте единственную юность в цифровой прострации? Не стану я ни перед кем распинаться, если кто-то смотрит в экранчик!
Пос