В минувшее воскресенье на Троекуровском похоронили Александра Ивановича Куприянова, писателя, главного редактора «Вечерней Москвы». Был он человек верующий.
Спросят, каким он был, и придётся полчаса размахивать руками и чуть ли не вычерчивать схемы и таблицы.
Непомерен человек.
Необъятен любой из нас в тот момент, когда его касается восхищённый взгляд. Отворачивается, и вянем, и жухнем, легкомысленно забывая о том, кем задуманы. Мне-то кажется, что Адам создавался как приемник. С годами узнал бы он основные законы творения и отправился бы сам создавать новые миры, но то ли слабость характера, а то ли суетность с гордыней, а предательство Отца «успешно состоялось», и всё, что все мы можем теперь испытывать, представляет собой последствия разочарования Творца во всех нас, и Ему, как видится, до сих пор непонятно, что с нами теперь делать.
Блажен, кто понял эту великую заботу, и более того – внёс её в свои повседневные черты и общее выражение лица.
Был он поджарым, подвижным, двигающимся в исключительно своём темпе, который кто-то счёл бы рваным, необъяснимым. Отстранялся и замирал, будто бы впадал в некоторую прострацию, а если брал слово, то буквально бросался на него, будто бы хищная птица из поднебесья.
Внутри него бушевало пламя неудовлетворённости, пламя поздних прозрений и предчувствия куда-то фатального опоздания. В минуты катапультирования из текучки знаменитое выражение требовательности на его лице смягчалось, и чудилась в нём даже некоторая снисходительная улыбка, мол, играйте, дети, я послежу. Но так – недолго: уже через несколько секунд концентрировался, собирался и снова готов был вгрызаться в суть.
Напоминал охотничьего пса.
Там, где он вырос, в чести были и охотничьи, и ездовые собаки, и пластика их перешла в него, видимо, органически, но более всего – их добродетели: верность, быстрота, беспощадность и неукротимость. Он и в семьдесят спешил жить, как в пятнадцать, когда заря только-только восходит.
Но роман с жизнью – это как водить шхуну в бурных проливах. Вроде бы и верна тебе посудина, и знаешь её, как жену, а вот ишь-ты-поди-ж-ты – то парус унесёт, то треснет мачта, и чиркнет бедняжка бортом по лезвиям прибрежных скал, а то и черпанёт им, и завалится захлёбываться штормом, и уже не вытянешь её из ила, песка и ракушек спустя всего неделю.
Жизнь! Что сложнее тебя, что – проще?
Жить он и в самом деле любил. Видел её пожиранием пространств и знакомств. В дружбе неистовствовал, кидался на помощь, как подорванный. Сколькие сейчас напишут о его благостях – отдельный том.
Этим летом, представляя на Красной площади новую книгу, говорил преимущественно не о ней – о пришедших друзьях, и страшно, до хмурой мимики и шипящих реплик сквозь зубы, переживал, что кого-то не поднял с места и не представил, а кого-то (знаю, кого, но не скажу) после долгой ссоры не примирил.
После рванули в тихое место на ослепительно белом «шаттле». Расселись, и снова – о друзьях. Снова повторю высказывание Василия Дворцова – для горожанина почвой служит не природа, а люди. В друзьях он искал и опору, и вдохновение, и утешение, и повод взорваться и негодовать, и лучшую причину восторгаться нашей общей породой.
Быть на земле самим собой, никому не кланяться ради благ, а добывать их своим трудом – участь высшего порядка. Она не оценена ещё и самой русской литературой, которой по положению своему положено её оценить. Не успела. Брезжило что-то в натуральной школе, пытались настроить оптику, разглядеть микробов, а грянули перемены, выхватили только выдающихся тружеников да ленивцев и откровенных вредителей, будто бы кроме них и нет никого. Не хватило терпения и времени понять, что есть среди плакатной типологии работники золотого сечения – не отклоняющиеся ни в штурмовщину, ни в томительный простой. Как завели, так и пашут.
Купер был как раз из таких. Тянуть в полплеча не умел. Газета – ладно, и газету своротим.
С «Вечёркой» у меня история в четверть века. Кто рекомендовал, уже не вспомню, но явился я в газету летом одна тысяча девятьсот девяносто девятом, когда ещё сидела она на девятьсот пятого года. Те интерьеры… панели эти белёсые декоративные до половины стены, как в райкомах и обкомах, да прокуренные лестницы. Единственная статья, которую тогда у меня взяли, была о голубях московских и голубятниках: слишком стиль хорош, литинститутский, не газетный. Так и сказали. Купер пришёл на руководство только двенадцать лет спустя.
Дальше у меня, уже при нём – «Вечерние стихи» в начале 2010-х, ещё дальше – та же телестудия, но уже о «Лете Господнем». Купера детская тема волновала особенно: ощущал, что нельзя детей бросать, и, когда мог, участвовал в наших собраниях по конкурсу. До конца досиживать, как правило, не мог, уходил раньше. «Плотный график».
Летом 2024-го пригласили мы его в Иностранку немного поговорить со студентами профильных вузов. Запомнилось, как одёрнул уткнувшегося в гаджет: время, невосполнимое время проносится, а вы уткнулись Бог знает, во что! Перед вами – не последний человек, распинаться перед вами готовый, а вы, как же вы дальше, так и проведёте единственную юность в цифровой прострации? Не стану я ни перед кем распинаться, если кто-то смотрит в экранчик!
Послушались.
Сошлись мы близко уже в 2025-м.
Стояли у Успенского собора в мелкий и уже сухой мартовский снежок после положения отца Макария (Комогорова) во епископы. Я тогда набросал какие-то дуги о будущем, и он вызвал меня в газету поговорить. Умный человек, сказал он Ольге Кузьминой, пусть как-нибудь зайдёт. Я бросился в назначенное время. Поговорили. Подарил ему свою крохотную книжку. Он прочёл, и ахнул. Срочно две публикации, с портретом и моим предисловием. Сказал, как отрубил: Арутюнова знаю не первый год, но что такой поэт, не знал. Вышли те публикации.
А в месте тихом, где сидели большой компанией после представления его книги на Красной площади, снова говорил не о себе, а о собравшихся. И обо мне. Формулировками чеканными. Вышли подымить, и тихо, но твёрдо сказал: к окончанию лета собирай книгу, только не всю про войну, лирику добавь, если есть. Выпустим. Денег платить будет не нужно. Представим на лучшую поэтическую премию в стране. Готовься.
Книгу я сделал, прислал ему. Последние его слова в конце лета – «Читаю, многое нравится, но нужен редактор. Вот у тебя там – тетрадь первая, тетрадь вторая, а лучше тематические разделы, а не подряд».
Я мысленно пожал плечами – пока найдётся редактор, пока сможет перебрать… это ж всё деньги, время… в принципе, работы на полдня, но какой уж такой особенный смысл в перетасовке? Ничего я ему не сказал, только кивнул, а сам ещё и понял – история с книгой может затянуться, а у меня и так два года, кроме книжки для солдат, ничего не выходило. Начал искать издательство, и буквально на днях нашёл его в Кемеровской области. Заплатил за крошечный тираж, оказавшийся ещё меньше, чем когда-либо.
Он был последним, кто понял меня в своём поколении.
Это вообще трудно, различать кого-то помладше. Любят у нас разглагольствовать о том, что после сорока (или семидесяти) все поколения якобы «выходят на оперативный простор» и начинают ценить людей как-то более объективно. Ерунда: раздрай царит и среди ровесников, а уж до других и дела никакого нет. И слышишь постоянно: тот этого куда-то не пустил, а этот в свою очередь как-то позже отомстил, и так далее. Психологически немыслимым оказывается братство в раскроенном разными уровнями благосостояния обществе, и особенно в одном ремесле.
Купер понимал, что взялся за писательство поздно. Быстро взбежав по ступеням, рубанул повестями и романами, вошёл во вкус, начал утомительную работу в ротации, то есть, в разных и всяких жюри, и так же быстро понял, что процесс и раньше, и теперь заворачивает куда-то не туда. Вечная неудовлетворённость, взыскательность появилась в его лице именно при вступлении на поле современного русского словесного искусства. Мало было ему правды и от коммерчески прославленных персон, и от подобных мне катакомбных персонажей, мало и резкости, и достоверности, и знания жизни. Он любил «кровавый бой», высшие ставки, и чтоб никаких уступок или поддавков. Больше всего в жизни ненавидел анемию, умолчания и закулисные подлости, и когда сам устраивал разносы, мог и наорать, и надолго вывести из равновесия, поскольку обращался в минуты экзальтации, в сущности, к самому себе, и докрикивался до себя самого, и будил и тормошил погибавшую душу.
Её ему спасти удалось.
Этим летом я решился взять у него интервью о его новой книге, выслал вопросы, и он после краткого отдыха снова вызвал меня в газету. Чего бы ему не ответить мне было дистанционно? Подчеркнул, что о важных вещах он привык рассуждать исключительно «глаза в глаза». Что ж.
В его кабинете с настежь открытой в приёмную дверью мы просидели часа два. Я даже не зашёл на обратном пути к Ольге. Два часа записи, слава тебе, Господи, при машинной обработке голоса вылились всего-то в тридцать шесть страниц текста, в котором он был в режиме чего угодно, кроме чётких ответов на вопросы, над которыми я, надо сказать, корпел в первые дни отпуска. Он пребывал в монологе, и ему наверняка казалось, что он максимально собран и отвечает. Потом я просмотрел расшифровку и понял, что тут лоскутное одеяло, и всё надо будет перешить наново. И занялся. Над окончательным вариантом пришлось просидеть недели три. Один кусочек сюда, другой туда, и в принципе ответы обрели стройность, а в критических местах я понатыкал вопросов, которые и не мог бы задать заранее, и получилось. Купер восхитился, и только подправил сложные северные топонимы и фамилии.
Публикации он уже не увидит.
Я сейчас абсолютно беспомощно спрашиваю себя, что же дальше. Ладно там книга, Бог с ней, судьба и так уже сделана, а «помогай, Москва» пусть кричат её покорители. Купер свою Москву покорил, и слава Богу, а мне свою покорять бессмысленно. Просто не хочу. Признание – это когда вся страна, и для того, чтобы счесть себя признанной, она вся должна измениться, а не чтобы я выхватывал у неё признание, как подачку.
Вот Купер признал, и мне довольно. Так что ж, обрыв линии? Ничего подобного.
Отношение Купера к делу – а из чего ещё состоит мужчина? – эталонно. Он из той когорты старых мастеров, требовательность и взыскательность которых должна пойти дальше в его учениках. Всеобщая расхлябанность живёт ровно до первых сигналов о воздушном нападении противника и первых зенитных очередей. По крайней мере эту цивилизацию ведёт именно строгость мастера к ученику, и именно такой архетип достоин передаваться по всей человеческой цепи дальше и дальше. Купер эту задачу эстафету строгости передал в срок и на пять баллов, и то, что его запомнят строгостью и внезапно вспыхивающими добротой и мягкостью, и есть лучшая ему награда.
Вряд ли любил прощаться, и потому я с ним прощаться не стану. Просто сухопарую его руку буду время от времени чувствовать в своей.
Сергей Сергеевич Арутюнов, доцент Литературного института им. Горького, научный сотрудник Издательского совета Московской Патриархии
Фотографии «Вечерней Москвы»
