Прибалтика – это Литва, Латвия и Эстония. Население первой – около 3 млн. чел., второй – 1,87 млн., третьей – 1,37 млн. До Второй мировой войны их пренебрежительно называли лимитрофами – мелкими пограничными государствами, как бы по недоразумению встрявшими между Россией и Европой. Государствами – пограничными между русской и романо-германской цивилизациями, не относящимися ни к той, ни к другой и не имеющими своей. Сейчас в российских СМИ их высокопарно-торжественно именуют странами Балтии (правда, пока ещё не державами). Широкую известность они приобрели, однако, не какими-то выдающимися достижениями, а необыкновенной злобой и ненавистью к России, в чем превзошли даже Польшу, многовекового заклятого врага нашей страны.
Неужели Россия принесла им столько несчастий и страданий, что и спустя 35 лет после расставания они не могут их забыть? Чтобы разобраться в этом, нужно вспомнить историю наших взаимоотношений.
Литва среди них – самое старое государство. В середине XIII века один из племенных князей Миндовг в успешной борьбе с другими князьями объединил племена литвинов, жемайтов, ятвягов, куршей и земгалов, говорящих на родственных языках, провозгласил себя великим князем и положил основание Великому княжеству Литовскому. Воспользовавшись погромом Руси, учиненном татаро-монголами, литовские князья начали активно прибирать к рукам русские земли и увеличили свою территорию почти в 15 раз, захватив на востоке Вязьму, Мценск, Курск, на западе, у границ с Польшей и Венгрией, – Владимиро-Волынское и Галицкое княжества, на юге – Чернигов, Киев и весь Днепр до самого устья. Отстоять независимость сумели только Новгородское да Псковское княжества, организовавшие успешный отпор Литве. В XIV – начале XV вв. литовские князья предпринимали попытки присоединить и Москву, но тоже получили отпор. Захват продолжался до 1462 года, и Литва стала державой «от моря до моря», пока в Москве не начал править князь Иван III Великий, который повернул процесс в обратную сторону.
Поскольку русские составляли подавляющую часть населения Великого княжества, русский язык стал официальным. К тому же, у литовцев и своей письменности-то не было – появилась она только в XVI веке. Это учитывалось и в неофициальных названиях – была Русь Московская и была Русь Литовская. Жить бы дальше, расширяться и процветать этому огромному государству, многократно более мощному, чем Московская Русь (тем более что не все русские земли были взяты силой, некоторые вошли в Литву и без сопротивления, резонно решив, что лучше быть под Литвой, чем под Ордой), если бы литовские князья не сделали две глупости.
Первую совершил князь Ягайло, не послушавший совета своей матери, тверской княжны Иулиании, жениться на дочери московского князя Дмитрия Донского и принять православие. По совету немецких рыцарей соседнего Ливонского ордена он заключил в 1385 г. с Польшей Кревскую унию, во исполнение которой женился на польской королевне, сам по совместительству стал польским королем, принял католичество (до этого литовцы в массе своей были язычниками) и обязался крестить всю Литву по католическому образцу. В государстве, где море населения было православным, это была мина замедленного действия под княжеским троном. И не удивительно, что после 8-ми русско-литовских войн к Московской Руси к середине XVI века вернулась почти половина территории Великого княжества Литовского.
Вторая глупость – заключение в 1569 г. Люблинской унии с созданием объединённого польско-литовского государства – Речи Посполитой. Эта глупость была следствием первой: Литва не выдерживала натиска возрождавшейся православной Руси и нуждалась в мощном союзнике. В результате Польша начала быстро ополячивать и поглощать Литву и довела религиозно-национальный гнёт русского населения до критической отметки. С того времени о Литве, как о самостоятельном государстве, вспоминали все реже, а под Речью Посполитой подразумевали одну Польшу, хотя титул Великого князя Литовского номинально сохранялся.
Остальное известно. В 1795 г. при Екатерине II был произведён 3-й раздел Речи Посполитой (ее, как говорят юмористы, помножили на ноль), коренная Литва и все бывшие русские княжества вошли в состав Российской Империи. Коренную Польшу Россия не тронула, та была поделена между Австрией и Пруссией.
Мирного сожительства, однако, не получилось. Реальная власть в Северо-Западном крае (шесть губерний с белорусско-литовским населением) принадлежала полякам. Господствующим языком там был польский, а господствующей религией – католицизм или униатство. Литовские крестьяне, как и белорусские, находились под ужасающим гнетом польской шляхты и еврейских арендаторов. Ополяченное же литовское дворянство поддержало агрессию Наполеона в 1812 году и активно участвовало в польских восстаниях в 1830 – 1831 и в 1863 – 1864 годах (кстати, абсолютно не поддержанных народными массами, которым при русских царях стало жить намного лучше, чем при польских королях). В ответ русское правительство начало проводить политику деполонизации и русификации. Особенно решительно действовал назначенный генерал-губернатором граф М.Н. Муравьев, который «невзирая на свои 66 лет от роду, работал до 18 часов в сутки, принимая доклады с 5 часов утра. Не выходя из своего кабинета, он управлял 6-ю губерниями; и ещё как искусно управлял!» (о нем см. здесь).
Бурное развитие российского капитализма в 1860 – 1870-е гг. Литву затронуло мало (в ее состав не входил портовый Мемель – Клайпеда с большой областью, который тогда принадлежал Пруссии, а не России). Крупных предприятий том почти не создавали, потому и русское население, состоявшее, в основном, из военных и служащих, не превышало 2,5%.
Многие отмечали, что среди остальных прибалтов литовцы из низов по характеру были наиболее близки русским, особенно соседям-белорусам. Словарь Брокгауза и Ефрона писал: «Литовцы недоверчивы, при первом знакомстве необщительны, но только из осторожности, которою они в сильной степени отличаются. Черта эта выработалась в литовцах исторически: уж очень часто приходилось им переходить из одного подчинения в другое, так что они перестали даже понимать, кому повиноваться, кого слушать, и ко всем стали относиться подозрительно. Как только литовец увидит, что ему зла не желают, на его права не посягают, он становится самым радушным человеком, в особенности, если заговорить с ним на его родном языке… «Флегма» литовцев вошла в пословицу; никакой другой народ не покоряется превратностям жизни с таким невозмутимым спокойствием».
У Латвии и Эстонии история совсем другая. До 1918 года своей государственности они никогда не имели. Жили там ливы, латгалы, эсты и пр. племена, занимавшиеся сельским хозяйство и находившиеся на низкой ступени развития. Латышский язык сформировался только в XVI веке из смеси балтских и угро-финских языков. В том же веке, на основе угро-финского языка с балтскими, славянскими и немецкими примесями, возник и эстонский язык.
В средние века часть этих «ничейных» земель, имевших выход к Балтийскому морю, находилась под влиянием Псковского и Новгородского княжеств, и местное население платило им дань. C конца XII века, когда начались Северные крестовые походы католиков, эта часть Прибалтики оказалась под властью немцев – вначале Тевтонского, затем Ливонского ордена, а самая северная часть современной Эстонии, прилегающая к Финскому заливу, – под властью датских рыцарей. Крестоносцами были основано и построено большинство городов, включая и обе столицы – Ригу (1202 г.) и Таллин (в переводе «Датский город», 1218 г.). Часть городов была еще раньше основана русскими. Например, Юрьев, ныне Тарту, основан в 1030 году.
В руках немцев была не только власть, но и земля, коренные жители были их крепостными, а немецкий язык повсеместно стал единственным – и государственным, и бытовым. На местных наречиях общались только аборигены в деревнях и хуторах.
В XVI веке быстро растущее Московское царство нуждалось в прямой, без посредников торговле с Западной Европой, но сухопутные дороги туда были перекрыты враждебными Литвой и Польшей, а единственным морским был кружной путь через Баренцево море из недавно созданного Архангельского порта, замерзающего 6 месяцев в году. Поэтому выход к Балтике стал (и с тех пор остается) естественной геополитической задачей Москвы. Это и послужило причиной Ливонской войны Ивана Грозного, а множество поводов давали сами ливонцы. Они еще за много лет до Ледового побоища 1242 года неоднократно вторгались в русские земли, грабили и разрушали города и поселения, оскверняли русские церкви и даже после «принуждений к миру» систематически и нагло нарушали мирные договоры.
Война, начавшаяся успешно (были завоёваны Дерпт (Юрьев), Нарва и др. города и крепости), продолжалась 25 лет (1558 – 1583), стоила огромных людских жертв и материальных затрат, но поставленных целей Москва не добилась – задача оказалась непосильной для экономики и ресурсов страны. К тому же, отрицательную роль в ходе войны сыграла Избранная рада (узкий круг советников царя во главе с А. Адашевым), по инициативе которой в 1559 г., на пике побед русского оружия, с Ливонией было заключено полугодовое перемирие, во время которого в войну за «ливонское наследство» вступили Швеция, Польша-Литва и Дания при поддержке Священной Римской империи. Сил бороться со столь мощным альянсом и одновременно отражать набеги крымских татар у Москвы не было.
В итоге южная часть Латвии (левобережье Западной Двины) стала Герцогством Курляндским (Анна Иоанновна, племянница Петра I, взошла в 1730 г. на русский престол с титулом герцогини Курляндской), северная часть современной Латвии и южная часть современной Эстонии (Лифляндия) были присоединены к Речи Посполитой, северная часть Эстонии (Эстляндия) – к Швеции, а о. Эзель – к Дании. Все эти изменения, однако, были чисто номинальными – земля и власть на местах как были, так и оставались в руках немецких баронов. Столь необходимый выход к Балтийскому морю Россия не получила, да еще и потеряла участок побережья у восточной оконечности Финского залива с городами Ям, Копорье, Ивангород, захваченных Швецией.
Сложившаяся политическая карта была перекроена Северной войной Петра I (1700 – 1721), результатом которой стало не только возвращение восточной части Финского залива и Карельского перешейка, но и присоединение Лифляндии и Эстляндии с портами Рига и Таллин (правда, за большие деньги, уплаченные поверженной Швеции). Присоединённые земли позднее получили наименование Остзейского края (Остзее, по-немецки, – Восточное, то есть Балтийское море) с разделением на Лифляндскую и Эстляндскую губернии. Последняя занимала меньше половины современной Эстонии. После 3-го раздела Речи Посполитиой в 1795 г. к ним добавилась Курляндская губерния.
Радикальные государственно-политические изменения мало повлияли на жизнь населения остзейских губерний. Русские императоры, начиная с Петра I и кончая Александром II, исключая только Елизавету Петровну, всегда «снимали шляпу» перед Европой в целом и перед остзейскими немцами в частности. Считается, что во времена Анны Иоанновны они вообще были правящим сословием, но и через 130 лет, во времена Александра II, мало что изменилось: немцами были 15% министров, 25% членов Государственного совета, 63% сенаторов, 50% генералов, 60% губернаторов Российской Империи.
Надо признать, что немало немцев верно и честно служили государю (не России, а именно государю, что они любили особо подчеркивать), но надо также признать, что объединение в 1871 г. Германии и образование Германской империи вызвало открытый восторг остзейцев, они стали больше тяготеть не к России, а к своей исторической родине, что уже представляло угрозу государству. Еще с 1860-х гг. в Пруссии стала популярной идея о присоединении Остзейского края к Германии и первыми ее пропагандистами стали остзейские немцы. Нельзя исключить, что эти настроения отразились на деятельности высокопоставленных немцев в годы Первой мировой войны – например, командующего Черноморским флотом адмирала Эбергарда.
«Благословенный» Александр I из пяти созданных им университетов самый первый основал в 1802 г. в Дерпте (древнем Юрьеве, ныне Тарту), где до 1890 года даже преподавали на немецком языке (Кстати, второй университет был открыт в 1803 году тоже не в коренной России, а в Вильне – Вильнюсе, где 50% населения составляли поляки, 40% евреи и лишь 2% литовцы и где официальным языком был польский. У него был самый большой бюджет среди российских университетов, а в 1823 г. он стал крупнейшим в Европе, но в 1832-м, после польского восстания, Николаем I был закрыт как рассадник мятежников.)
Немецкий язык, немецкая культура, немецкие порядки, немецкое управление и судопроизводство так и оставались господствующими в Курляндии, Лифляндии и Эстляндии до Александра III. Это было удобно правительству – пусть верные лично царю немцы сами разбираются с аборигенами (и, надо сказать, разбирались они хорошо – мятежей и «красных петухов» аборигены не устраивали, ограничиваясь, в основном, «мирными акциями протеста»). От крепостной зависимости местные крестьяне были освобождены ещё в 1818 – 1820 годах (без земли, разумеется), на 40 с лишним лет раньше, чем русские крестьяне. Следует сказать, что этому способствовала и трезвая позиция немецких баронов, не только опасавшихся крестьянских волнений, но и недовольных низкой рентабельностью барщинного хозяйства и считавших, что выгоднее сдавать землю в аренду свободным крестьянам, чем принуждать трудиться рабов. Бароны оказались правы: прибыли их росли, ибо условия аренды были таковыми. что фактическое положение прибалтийских крестьян стало хуже, чем у крепостных русских, что неоднократно отмечали русские чиновники, инспектировавшие этот край. Как видно из приведенного, «европейцами» в Курляндии, Лифляндии и Эстляндии были немцы, а никак не латыши и эстонцы.
Мало того, остзейские губернии обладали особым статусом, основанным на местном законодательстве («Своде местных узаконений губерний Остзейских»). Губернатор как представитель центральной власти должен был работать так, чтобы не нарушать привилегий остзейского дворянства. О коренном населении в «Своде» не упоминалось. Немцы составляли не более 10% населения, коренное население, латыши и эстонцы, – более 80%. Подавляющая их часть была крестьянами, незначительная часть – ремесленниками, прислугой и т.п. в городах и совсем ничтожная часть – мелкими чиновниками (из тех, кто владел немецкой грамотой). Лишь в конце XIX в., с развитием промышленности в Риге, Ревеле (Таллине), Двинске (Даугавпилсе) и др. городах, они стали вливаться в русский рабочий класс.
Еще в 1848 г. выдающийся мыслитель Ю.Ф. Самарин поднял вопрос о положении в Остзейских губерниях. Участвуя в правительственной ревизии, он написал и опубликовал несколько «Писем из Риги», за которые отсидел в Петропавловской крепости (при Николае I этот вопрос обсуждению не подлежал). Одно из них заканчивалось словами: «Мне кажется, Россия присоединена к Остзейскому краю и постепенно завоёвывается остзейцами» (сегодня эти слова можно с полным основанием применить к Средней Азии и Кавказу). В 1860-е гг. проблему дискриминации коренного населения вновь поднял И.С. Аксаков, указывая на стремление поляков ополячить русских (белорусов) и литовцев, а немцев – онемечить латышей и эстонцев.
Немецкое влияние стало ослабевать только в последние десятилетия XIX века, когда Александр III Миротворец начал проводить активную русификацию (точнее сказать, дегерманизацию) Остзейского края (с учетом «основополагающих принципов национального единства») и приведению его к единому законодательству Российской Империи. Эта политика привела к сохранению латышей и эстонцев как этносов. Как верно заметил известный современный ученый С.В. Лебедев, «”Русификация” прибалтов была призвана предотвратить превращение их в немцев, а не сделать их русскими».
Решительные меры Александра III, разумеется, встретили противодействие немцев, в том числе из-за нежелания допустить к управлению коренных жителей, обосновывая это их отсталостью. Уроженец Эстляндии, видный российский ученый К. Бэр еще в 1860-х гг. так отзывался об эстонцах: «Как и другие северные народы, эстонцы очень любят водку... Что касается духовной культуры, то большинство европейских народов превосходит их значительно, ибо очень мало эстонцев выучилось письму ... Из недостатков, кои никак отрицать невозможно, перечислил бы оные: лень, нечистоплотность, излишнее подобострастие перед сильными и жестокость, дикость в отношении более слабых». Наверное, в этих словах есть правда (в Гражданской войне «красные» эстонцы действительно выделялись своей жестокостью), но очевидно также, что в них – и традиционное немецкое высокомерие.
Еще в XVIII веке латыши и эстонцы не имели самоназвания (т.е. не знали, как называть свой народ), и именно русификаторская политика царской власти положила начало формированию у них национального самосознания, появлению национальной интеллигенции и литературных языков. Понятие «эстонцы» появилось только в 1857 г. как производное от «Эстляндии», первый учебник латышского языка вышел в 1868 г. – это опять же к вопросу о том, считать ли эстонцев и латышей исконными «европейцами». Почти одновременно, по причине близости к морским портам, началось создание русскими предпринимателями промышленных предприятий и пошел процесс урбанизации. Уже в 1897 г. процент городского населения в Латвии составил 29%, в Эстонии 19%, а к началу 1-й мировой войны вырос соответственно до 37 и 28%. Одновременно росла и доля русского населения (рабочие, инженеры, военные и др.).
В характере латышей и эстонцев много общего. В отличие от русских, они индивидуалисты. Жили всегда уединенно, преимущественно на хуторах, общаясь с соседями только по необходимости. Отсюда неразговорчивость, замкнутость, даже угрюмость, особенно, у эстонцев. Они привыкли полагаться на себя, не рассчитывая на помощь других. Они тугодумы (особенно эстонцы), долго обдумывают ответ, отвечают неторопливо, но обстоятельно. Знания даются им трудно, но то, что понимают, усваивают прочно. 600-летнее немецкое воспитание привило им бережливость и дисциплинированность. А вот по части любви к спиртному они явно превосходят русских (особенно, опять же, эстонцы). До революции в Петербурге в ходу даже была поговорка: «Пьян, как чухонец», а о напившемся до рвоты человеке говорили: «Поехал в Ригу». Таковы «средневзвешенные» черты этих народов, приведенные в разных изданиях – от Словаря В.И. Даля и Словаря Брокгауза и Ефррона до современного Этнопсихологического словаря В. Крысько.
В 1915 году, во время 1-й мировой войны, Литва оказалась под оккупацией Германии и сразу почувствовала «твердую» руку: оккупанты резко подняли налоги и запретили всякую печатную продукцию на литовском языке. Захватили немцы также и часть Латвии, а в ходе мирных переговоров с большевиками в Бресте оккупировали всю Прибалтику. В 1918 г. под эгидой Германии в Литве была создана конституционная монархия (с немецким королём), после ухода немцев – Литовско-Белорусская советская республика, а в 1920 г., после поражения Красной Армии в Советско-польской войне (с потерей Зап. Белоруссии и Зап. Украины), – независимая республиканская Литва. Правда, поляки отхватили у Литвы большой кусок территории вместе со столицей Вильной-Вильнюсом (Виленский коридор). В результате этой войны обе наши страны оказались разделенными Польшей (да и сейчас с Литвой граничит только Калининградская область), поэтому политические и экономические связи между ними в 1920 – 1930-е годы были слабыми, а культурных практически не было вообще.
В ноябре 1918 г. было подписано Компьенское перемирие, потерпевшая поражение Германия начала выводить войска из Прибалтики. Одновременно Москва денонсировала «похабный» Брестский мир, затем Латвия и Эстония провозгласили независимость, затем последовали бурные события, где столкнулись интересы коммунистов, националистов, Германии и Антанты. Попытки создать Латвийскую и Эстонскую советские республики с помощью РККА успехом не увенчались.
В начале 1920 года боевые действия были прекращены, в январе РСФСР заключила перемирие с Латвией, а в феврале с Эстонией. Границы были проведены по фактической линии прекращения огня, в результате чего некоторые исконно русские земли оказались в составе Латвии (Пыталовский район Псковской области) и Эстонии (Печорский край со знаменитым Псково-Печорским монастырем, западное побережье Чудского озера и восточное побережье Нарвы). Бóльшую часть этих земель в 1944 –1945 гг. вернул И.В. Сталин, однако латыши и эстонцы до сих пор считают их своими, только временно оккупированными Россией. Мало того, Ленин подарил Латвии 4 млн. царских золотых рублей (3,1 т. чистого золота) в качестве компенсации за ущерб в 1-й мировой войне – словно контрибуцию побежденного государства.
Латвийская и Эстонская республики (обе парламентского типа) были признаны РСФСР, потом и странами Антанты. К карликовым прибалтийским государствам как к равноправным партнерам на Западе никто не относился, однако, считая их «буферной зоной» между Европой и большевистской Россией, внимание им уделялось немалое, особенно со стороны фашистской Германии.
В 1926 г. в Литве произошел военно-националистический переворот. Президентом стал А. Сметона, который распустил сейм, установил в стране авторитарный режим и культ самого себя по примеру Муссолини. Опыт Литвы в 1934 г. был повторен в Латвии, где диктатором стал К. Улманис, и в Эстонии, где диктатором стал К. Пятс. Стиль везде одинаковый – приостановка действия конституции, роспуск парламента, запрет партий, тюрьмы для оппозиционеров (всё по примеру Гитлера). Одинаковой стала и государственная политика: Латвия (Литва, Эстония) – для латышей (литовцев, эстонцев). Так что демократии там «рядом не стояло». И, естественно, внешняя политика сразу приобрела прогерманскую ориентацию
В настоящее время прибалты любят говорить о межвоенном периоде как о «золотом веке» в своих странах. О демократии уже сказано. Теперь об экономике. С началом Первой мировой войны из прифронтовой Прибалтики было эвакуировано 400 построенных русскими капиталистами промышленных предприятий с машиностаночным парком и с большей частью русских инженеров и квалифицированных рабочих с семьями –вот, кстати, пример того, что царское правительство умело работать четко (этот опыт был использован в 1941 г.). А из оставшихся машиностроительных заводов (вроде «нетранспортабельной» судоверфи «Руссо-Балт») большинство пришлось закрыть из-за нехватки квалифицированных кадров, отсутствия материалов и сбыта продукции. Практически работали только сельское хозяйство и мелкотоварная пищевая и легкая промышленность. Продавать другим странам, кроме продовольствия, было нечего, пришлось залезать в долги. В несколько лучших условиях была Эстония, которая обладала залежами горючих сланцев.
О жизни литовских крестьян в 1938 г. по результатам обследования писал бывший литовский президент Гринюс: «Деревенские избы тесные. Одна кровать приходится на двух и более человек. Избы не проветриваются. 12% изб освещаются керосиновыми лампами без стекла, 1% – лучиной, 29% изб имеют глиняные полы. 45% изб имеют неоклеенные и непобеленные стены. Паразиты имеются в 95 семьях из 150. Деревянные башмаки носят 76% крестьян, ботинки – 2%. 19% женщин совершенно не употребляют мыла». Как видим – совсем не «Европа».
В итоге национальный доход на душу населения в Прибалтике к концу 1930-х гг. по сравнению с 1913 годом упал на 25 – 30%. Уровни жизни там были одними из самых низких в Европе, хотя в промышленно более развитых Латвии и Эстонии выше, чем в СССР, что вполне объяснимо – там сумели не допустить к власти коммунистов, а потому избежали продразверсток, военных коммунизмов, гражданских войн и коллективизаций.
24 августа 1939 г. был подписан Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом (о нем см. мою статью), секретный протокол к которому предусматривал раздел сфер влияния. В сферу влияния СССР входили восточные районы Польши (Зап. Белоруссия и Зап. Украина, аннексированные Польшей после войны 1920 года), Бессарабия, Финляндия, Латвия и Эстония, по в сентябре, по протоколу к Договору о дружбе и границах, вошла и Литва в обмен на Люблинское и Варшавское воеводства Польши.
В сентябре – октябре 1939 г. СССР заключил с Латвией, Эстонией и Литвой договоры о взаимной помощи, в 1940-м в соответствии с условиями договоров ввел свои войска. Причем Литве вернул захваченный ранее Польшей «Виленский коридор» со столицей Вильнюсом. (Литовцы ныне, брызжа слюной, кричат о преступности «Пакта Молотова – Риббентропа», но тогда им надо признать, что Вильнюсом они владеют тоже преступно.)
В августе 1940 г. в Прибалтике прошли выборы из кандидатов Народного фронта (другие партии были отсечены), после чего все три республики заявили о своем желании присоединиться к СССР. Конечно, демократическими эти выборы назвать было никак нельзя, и, западные (а больше всего британская) демократии сразу же осудили это событие как советскую оккупацию, разумеется, полностью «забыв», что ими в тот момент были оккупированы Индия, Юго-Восточная Азия и почти вся Африка, что Соединенными Штатами оккупирована половина Мексики (штаты Калифорния, Техас, Нью-Мексико). Истинная причина воплей состояла в том, что сорвались их планы столкнуть Германию с Советским Союзом уже в 1939 году.
После присоединения к Союзу в республиках были национализированы банки, железные дороги и крупные предприятия, помещичьи земли были розданы безземельным и малоземельным крестьянам, что, конечно, вызвало недовольство бывших собственников. В июне 1941 г., за неделю до вторжения Германии в СССР, часть недовольных была депортирована: из Литвы – около 34 тыс., из Латвии – 15,5 тыс., из Эстонии – около 10 тыс. человек (включая членов семей), что явилось необходимой мерой безопасности страны. Среди депортированных были и русские эмигранты и, как обычно, были и люди невиновные.
С началом Великой Отечественной войны часть населения Прибалтики, особенно пострадавшая от национализации, приветствовала немецкую оккупацию в надежде на возвращение своих прав собственности и на восстановление прежнего статус-кво республик. Хотя в Эстонии 20 тыс. человек добровольно вступили в ряды Вермахта и СС, в Латвии был создан Латышский добровольческий легион СС (две дивизии), у фашистов были свои планы.
А. Розенберг в меморандуме 2 апреля, 1941 г. предписывал превратить Эстонию, Латвию и Литву в «территорию немецкого расселения, призванную ассимилировать наиболее подходящие в расовом отношении элементы… Необходимо будет обеспечить отток значительных слоев интеллигенции, особенно латышской, в центральные русские области, затем приступить к заселению Прибалтики крупными массами немецких крестьян…, чтобы через одно или два поколения присоединить эту страну, уже полностью онемеченную». Г. Гиммлер (октябрь 1942 г.): «Двадцатилетний план должен включить полное онемечивание Эстонии и Латвии… Я лично убежден, что это можно сделать». Другими словами, литовцев, латышей и эстонцев включать в «Европу» фашисты не собирались.
По окончании войны советское правительство вкладывало огромные деньги в восстановление и развитие экономики прибалтийских республик, в рост благосостояния населения (а Литве, кроме того, передало и прусский город-порт Мемель, ныне Клайпеда, с большой прилегающей областью). Строилось множество школ, где преподавание велось на родных языках, больниц, театров, домов культуры, создавались республиканские академии наук и даже киностудии.
В Латвии потребление на душу населения превышало производство в 1,6 раза, в Литве – в 1,8 раза, в Эстонии – в 2,3 раза. В РСФСР этот коэффициент был равен 0,67, т.е. прибалтийские республики были, по существу, нахлебниками России. Благодаря огромным субвенциям уровень жизни (и уровень снабжения тоже!) был намного выше, чем в РСФСР. Кремль из непонятных простым гражданам политических соображений превратил Прибалтику в «витрину социалистического строя». Потому у многих русских, бывавших там, складывалось ложное впечатление, что «Прибалтика – это Европа».
35 лет назад, в 1991 году, Прибалтика рассталась с Россией и сразу же начала громко облаивать ее. Причина была в том, что без мощной поддержки России самостоятельная жизнь этим странам ничего хорошего не сулила. Следовательно, нужен был другой донор – Европа, нужно было попасть в Европу, а Европа – это русофобия. И пропуск был получен. Теперь страны Прибалтики – члены Евросоюза, но, как и в советское время, страны-нахлебники. По данным 2021 года, Эстония и Латвия получают дотаций почти по миллиарду евро в год, а Литва – более 1,5 млрд (самая большая европейская нахлебница – Польша получает почти 12 млрд., но и население ее побольше). Дотации нужно отрабатывать, поэтому русофобия стала стержнем государственной политики. Все они – Литва, Латвия и Эстония – похожи на меленьких собачонок, которые остервенело облаивают прохожих не из желания разорвать их на части, а из желания показать хозяину свою преданность.
Это одна причина. Вторую точно охарактеризовала Народная артистка РФ Илзе Лиепа, дочь всемирно знаменитого танцора Большого театра латыша Мариса Лиепы: «Сегодня Прибалтику можно сравнить с избалованным ребёнком. Получивший от родителей все, повзрослев и столкнувшись с реальностью, он начинает обвинять старших во всех возможных бедах и ужасах. Маленькие народы просто не могут простить того, что им принесли цивилизацию. Теперь они считают себя обязанными за полученное в дар благополучие и воспринимают ситуацию как унижение. Русские пословицы очень глубокие: "Не делай добра – не получишь зла". Может быть, эти маленькие народы унижает вот это ощущение, что они так и остались бы хуторянами, если бы не Россия».
Прибалтийские государства-карлики сами по себе ничего интересного не представляют, однако занимаемая ими территория имела и имеет стратегически важное значение. Если ее контролирует Россия, она обладает открытым, незамерзающим выходом в Балтийское море (Финский залив у Петербурга замерзает и очень уязвим); если западные державы – они блокируют этот выход и имеют мощный военный плацдарм против России. Ныне ее контролирует Запад. Но не все вечно под Луной.
Валерий Васильевич Габрусенко, публицист, кандидат технических наук, доцент, член-корреспондент Петровской академии наук
