Вот и отпраздновала наша Великая страна 80-летие Победы над фашисткой Германией. О многом вспомнили, о многом со слезами на глазах говорили. Вспоминали своих дедов и отцов, участников Великой Битвы за Россию. И перебирали домашние фотографии и документы, которыми мы обрастаем и даже не понимаем подчас их ценность Они не о нас. Они о них. Которые уже ушли.
Так мне попался в руки сдвоенный листок из тетради моих студенческих лет. С небольшой записью, которую я сделала еще студенткой второго курса на диалектологической практике в одной из станиц Кубани. Кажется, Старощербиновская. Это были 70-е годы прошлого столетия. Мы изучали диалект в этой старинной казачьей станице. Станицы были разные: где «говорили» и где «балакали». В нашей станице «балакали». По двое-трое человек по темам. Одни занимались обычаями. Другие народной медициной. Им надо было найти названия и описания растений, рецептов народной медицины. А для этого, надо было выискать тех бабулек, которые занимались целительством. Но их народ прятал.
У меня с моей подругой Татьяной была тема, которую мы выбрали сами. Нам же очень хотелось впервые жизни сесть верхом на лошадь, поэтому нас преподаватели отправили заниматься темой «Животноводство и коневодство». С конями было в совхозе плохо. Одна лошадь была на молочной ферме. Жеребая, должна была вот-вот ожеренебиться. Мы ходили к первой дойке коров к пяти утра. Пристраивались к коровам. Записывали все, что можно, и клички коров, и как балакають доярки и с нами, и с коровами. Нас поили молоком. Громко доярки смеялись, когда мы хотели пристроиться к коровам, которые категорически не давали нам ни капли молока, как бы мы их не уговаривали. Только переступали с ноги на ногу, глаза наливались кровью, раздутые вымя были наполнены молоком, но нам с Татьяной они не давали ни капли. Доярки с хохотом нас отгоняли от коров. Они боялись, что их Зорьки, Маньки, Красуни упадут на колени, но молока в чужие руки не дадут. Так они и не дали. Хвосты мы им крутили, вымя вытирали, сахар они наш ели, но ни капли.
Мы с утра до вечерней дойки сидели на ферме, переписывали их клички, балакание доярок, а потом уже в сумерках возвращались в школу станицы. Бедовым дояркам-казачкам нас с Татьяной стало жалко. Ни коровы нас к себе не подпускают, ни жеребца никакого нет. Доярки уговорили конюха – хозяина жеребой кобылы, чтобы он нас к ней допустил, ну чтобы хотя бы сели на нее. Он, дымя своим самосадом, посмотрел на нас. Потом сказал, что кобыле еще не срок, а что мы такие дюже заморышевые курчата, что его кобыла вынесет нас и по кругу вокруг фермы.
Так оно и получилось. Хоть кобыла и косилась на нас красным глазом, фыркала, но дядька под узцы ее взял и под смех доярок обошел с каждой из нас ферму. И наша мечта исполнилась. Господи! Это было такое счастье! Мы схватили банки с молоком и помчались в станичную школу. В ней всех нас студентов поселили, поставив в спортивном зале раскладушки. Мы несли с подругой по трехлитровой банке молока, которыми одаривали нас доярки.
Невдалеке возле школы стояли хлопцы, они покуривали, щелкали семечками, и задавали нам вопросы типа: «Дивчата, а с вами поговорить или побалакать можно? А мы можем и так, и сяк… А чего вы тут все делаете, никак не поразумеем… Чего вы всех выпытываете и расспрашиваете…Может и нас спросите чего, мы скажем…». И мы на полном серьезе начинали говорить, что мы студенты, что у нас диалектологическая практика и что мы изучаем диалекты… Услышав нашу премудрость, хлопцы чесали затылок, вздыхали и со вздохом говорили серьезно и с достоинством: «А понимаем: диалектика». Слово диалектология была как марксизм-ленинизм… И до дверей школы несли наши банки с молоком…
В столовой юные диалектологи и диалектологини выпивали молоко и делились, что и как и у кого проходило. Сложнее всех приходилось тем, кто занимался народной медициной. В станице не было врача. Бабули и тётки с детьми о бабках – целительницах и ворожеях – ничего не говорили, зная, что это преследовалось. Тогда наши студенты начали ловить пацанов и спрашивать, к кому их водят мамки, когда кто-то заболеет… Ну и ребята за одну жвачку рассказывали всё и отводили к бабулечке-знахарке. Пацанов бабки и мамки начали распекать, что они отводили наших хитрых студентов к этим заветным представителям народной медицины. Взывали их к совести, говоря, сколько они людей спасли, эти знахарки.
Так и мы с Татьяной оказались у одной из них. Теперь нам хотелось увидеть настоящую знахарку. Это была невысокая, статная, как нам тогда казалась, древняя бабуля. В белой вышиванке и темной юбке и белой хустке, завязанной на голове как у гоголевской Явдохи. Она знала, что мы студенты и по станичному телефону знала, что мы пришли неспроста. Видя нас, она начала накрывать на стол, кормить-поить. И ничего не рассказывала нам. Только хлопотала, чтобы нас накормить. А потом, глядя, что мы все за столом как с голодного края, съедали начала говорить. Она была маленькая, аккуратненькая. И вот что она нам сказала.
«Оно сердцем-то больной. В хате никого нету. Ночу иной раз спохватышься… А один раз как жарину хто на сердце положил. Рядом с собою ставлю ковшик с водой. Лежишь и рукой повести не можешь, а как угадаешь, то пьешь, аж затрусишься. Я задумалась, какие сыны были. Думала, счастливая буду. Да как вспомню, как последний раз младшего провожала. Стоит он, поезд бежить, а Андрюшенька аж синий стоит, и сльозы в очах у иво… Так больше и не побачила…
Я его с госпиталя привезла домой. Думаю: подлечу маленько. Да и погляжу на своё дитя. Он в Краснодаре лежал обмороженный. А госпиталь разбомбили. Сынок-то на первом этаже был, так живой остался. А кто на другом был… Тижило раненый лежал там. А на мясокомбинате всех в мясо превратили – до земли две бомбы попали. Думала. Може он там. Иду, земля трусится – от госпиталя как после дождя у яму кров бегить. Никого боле не осталося. На перешейке бой ишел, такой бой ишел…
Второй сын-то и Севастополь, все города прошел, а под Берлином погиб. Двое их шло в разведку. Трое их осталось. Патрин, Мирошниченко и еще кто-то. Это от их полка осталось из 200 человек после того дня. И не один раз их полк пополнялся. Надо было им проход найти. Все поля заминированные. У него в полку пожалел всех. У тебя дети, и у тебя. У меня одна только мама. Сам с Володей пошел. Страсти. Вертались они уже. Подстрелили его. Володя его тащить. Мой приказал бросить. Время, говорит, нету. Оставь меня тут под деревом. Може живым остануся. Маме скажешь так и так… Его танками размяли, проход дюже узкий был. Дружок – то его искал коло того дерева. Дерева не осталося, вывернули танки. От. Сама свой век коротаю. Стара стала. Суседы помогуть. Днем забудешься работою. А ночу горить сердце…»
Мы с Татьяной почти уткнулись носами в глиняные миски, наполненные хозяйкой летней свежей снедью и нашими слезами. Встали, пошмыгали носом. Вышли из хаты, не оглядываясь, пошли. Отойдя, оглянулись. Она стояла, опираясь на перекладину забора в белой-белой хустке на голове.
Сколько лет прошло. Все проходит, да не все забывается. Не могу забыть слова и другой вдовы. Простой крестьянки из села Стружня Тверской области, оставшейся с малой дочкой в Москве 1941 года. Ее муж-солдат погиб под Смоленском. Мне оставила его похоронку – рядового Василия Егорова. Она никогда не выходила 9 Мая на улицу. И просила в этот день к ней не приходить. Пережила свою дочку, говоря, что не докормила ее в годы детства во время войны и после. Она говорила: «Россия сильна вдовами и сиротами».
Их обеих: и кубанскую, и стружненскую – звали Нюрами, Аннами. Помяните их, русских вдов. И нынешних. Они крепче дамасской стали.
Виктория Александровна Медунина, член Правления фонда «Духовное наследие Апостола Павла», член Союза журналистов Москвы
