Лето 1946 года случилось на редкость засушливым: на лугах выгорела трава, хлеба́ уродились тощими, картошка выросла мелкой, капуста – вялой и рыхлой. Зерна́ собрали осенью в два с половиной раза меньше, чем обычно. Цены на хлеб подскочили вдвое. Продовольственные пайки для сельского населения отменили, выдачу зерна на трудодни прекратили, сняли льготы по уплате сельхозналога с семей, члены которых погибли на фронте или получили инвалидность в ходе боевых действий. Вышло правительственное постановление об экономии в расходовании хлеба. С этой целью были уменьшены нормы снабжения по детским хлебным карточкам с 400 до 300 гр. в день и по карточкам иждивенцев с 300 до 250 гр. Трудоспособные иждивенцы полностью снимались со снабжения. Ухудшалось качество выпечки. Согласно постановлению от 18 октября 1946 года в хлебопечении доводилась до 40 % примесь овсяной, ячменной и кукурузной муки.
Помнится, что на стене нашего сельского клуба появился тогда агитационный плакат, на котором Сталин задумчиво склонился над картой с карандашом в правой руке и с «негаснущей трубкой» в левой. В верхнем углу плаката красовалась крупная надпись-призыв: «И засуху победим!».
Ох, тяжело досталась нам и эта вторая победа! Причина была не только в засухе. В годы войны резко упало поголовье лошадей. Вместе с людьми лошадей уводили на войну. У нас на колхозной конюшне была кобыла раненая и слепая на один глаз. Но ведь и трудовое население моего «Нечерноземья» сократилось тогда на миллионы.
Для возрождения Украины и Белоруссии началась в нашем краю массовая вырубка лесов. Выкачивалась последняя кровь из многострадальной русской деревни. Если в Белоруссии погиб каждый четвёртый, то у нас – каждый второй. После войны из мужчин 1923 года рождения с фронта вернулось не более трёх процентов. Образовалась огромная диспропорция между мужским и женским населением. На женские плечи легла обязанность заменять выбывших мужчин. Об этом «пела» одна горькая частушка того времени:
Вот окончилась война,
И осталась я одна.
Я – и лошадь, я – и бык.
Я – и баба, и мужик.
А между тем в нашем колхозе объявили мобилизацию. Строились дороги для проезда грузовых машин-лесовозов. Спускались разнарядки, сколько человек должен выделить колхоз «Заря коммунизма» для дорожного строительства в нашем Хомутовском сельсовете Игодовского района Костромской области. От деревень Лебедево, Печуры, Исаковка до Воронья и Первушина на расстоянии двадцати-тридцати километров копали придорожные канавы, укладывали на поперечные брёвна продольные слёги в две линии, на ширину автомобильных колёс. На болотистых низинах вместо «лежнёвки» (так называлась тогда эта дорога) выстилали «гати» – самые древние на Руси формы дорожного покрытия из брёвен, уложенных поперёк движения.
Техника в колхозах безнадёжно хромала. Выходившие из строя довоенные «колёсники» Харьковского тракторного завода ломались и глохли. Они заводились вручную с большим трудом, и трактористы придумали обидную расшифровку аббревиатуры ХТЗ: «хрен трактор заведёшь» или «хрен тут заработаешь». А газогенераторный трактор, работавший на деревянных чурках, был ещё капризнее. Он доводил трактористок до слёз. Помнится, ездила на нём Валя Бугрова. А по правде сказать – не ездила, а неизбывно чинила свой трактор под берёзами на запущенном в советские годы церковном погосте. Запускали его женщины всем миром, привязывая к заводной ручке верёвку. Иногда «упрямец» заводился, но, чаще всего, проехав с выхлопами вдоль деревни, тупо останавливался и безнадёжно глох за её околицей.
Лето принесло светлую надежду. После голодной зимы и весны люди вздохнули с облегчением: рубили крапиву для зелёных щей, выкапывали корни молодого репейника, собирали «песты» на полях – так назывались у нас молодые побеги хвоща. В раннем, ещё не сомкнутом травостое довольно легко отыскивались кислые листочки и мягкие, высокие стебельки щавеля. Ребятишки табунами выбегали на клеверное поле собирать цветущую «кашку». Её раскладывали на противни или старые газеты, расстилали на горячей печке, высушивали, толкли в ступах и пекли из неё хлеб, подмешивая в него крахмал да горсточку муки.
Через наше село день и ночь громыхали теперь пустыми прицепами или тянулись назад с надсадным гулом гружённые строевыми брёвнами лесовозы. А на «огнищах», как у нас, по старинке, называли лесные вырубки, вырастало безбрежное море душистой лесной земляники. «Огнища» в момент созревания ягод превращались в ярко-красные поляны, от которых струился тонкий аромат. Ягод было так много, что мы приносили домой полными «бельевые» корзины. А на третий год после вырубки взамен земляничных кустов поднимались на «огнищах» высокие заросли плодовитой лесной малины.
Так начиналось наше послевоенное возрождение. Засуху мы победили! Ежегодно совершалось снижение цен. Гимном зазвучала тогда на всю воскресавшую страну песня-мечта М. Исаковского «Пшеница золотая»:
Мне хорошо, колосья раздвигая,
Прийти сюда вечернею порой.
Стеной стоит пшеница золотая
По сторонам тропинки полевой.
Однако утопическая идея сселения мелких селений нашего края в крупные «агрогорода», которая привела к массовой гибели деревень Нечерноземья, стукнула в голову Н.С. Хрущёву ещё в 1951 году: 4 марта в газете «Правда» он опубликовал прожектёрскую статью «О строительстве и благоустройстве в колхозах». «Одним из наиболее важных вопросов,– писал он в этой статье,– является сселение мелких деревень, строительство новых колхозных сёл и поселков, благоустройство их. Вместо небольших деревень возникнут крупные благоустроенные колхозные поселки со школами, клубами, банями, домами сельскохозяйственной культуры, детскими яслями и другими культурно-бытовыми учреждениями. Предстоит огромная работа по сселению мелких деревень. Эта работа по плечу колхозам. За это дело должны энергично взяться все. Перестроив свои сёла, колхозы свершат огромные культурные преобразования, сделают большой шаг вперёд по пути к коммунизму».
Хрущёв опубликовал статью без согласования с ЦК и Сталиным. Поэтому уже на следующий день газета «Правда» заявляла: «по недосмотру редакции выпало примечание, что статья Хрущёва печатается в дискуссионном порядке». Это было неправдой. Никакой дискуссии об этом в высших эшелонах власти не предполагалось. Хрущёв за своё самоуправство получил нагоняй от Сталина и вынужден был обратиться к нему с покаянным письмом:
«Дорогой товарищ Сталин! Вы совершенно правильно указали на допущенные мною ошибки в опубликованном 4 марта выступлении “О строительстве и благоустройстве колхозов”. После Ваших указаний я старался глубже продумать эти вопросы. Продумав, я понял, что всё выступление в целом, в своей основе, является неправильным. Опубликовав неправильное выступление, я совершил грубую ошибку и тем самым нанес ущерб партии. Этого ущерба для партии можно было бы не допустить, если бы я посоветовался в Центральном Комитете. Этого я не сделал, хотя имел возможность обменяться мнениями в ЦК. Это я также считаю своей грубой ошибкой. Глубоко переживая допущенную ошибку, я думаю, как лучше её исправить. Я готов выступить в печати и раскритиковать свою статью, опубликованную 4 марта, подробно разобрав её ошибочные положения. Если это будет мне разрешено, я постараюсь хорошо продумать эти вопросы и подготовить статью с критикой своих ошибок. Прошу до опубликования посмотреть статью в ЦК. Прошу Вас, товарищ Сталин, помочь мне исправить допущенную мною грубую ошибку и тем самым, насколько возможно, уменьшить ущерб, который я нанес партии своим неправильным выступлением».
Однако Хрущёв тут лукавил: никакой ошибки за собой он на самом деле не признал и сразу после смерти Сталина приступил к реализации своих сумасбродных планов. Начиная с 1960-х годов, развернулась кампания, которую можно назвать «хрущёвской эпопеей “коллективизации” нечернозёмных деревень». Власти не приходило в голову, что сами природные условия в наших лесных краях диктовали особый способ расселения людей не крупными станицами, как на юге, а мелкими деревнями с лесными волоками между ними. Теперь тысячи таких поселений в одночасье объявили «неперспективными».
Сверху свалились на нашу голову «изуверы-реформаторы», которые будто бы знали, какие деревни можно оставить, а какие ликвидировать. Этих «реформаторов» вдохновляла хрущёвская идея создания вместо мелких деревень крупных объединённых «агрогородов». Считалось, что современное, механизированное сельское хозяйство нуждается в компактном расселении. Предполагалось, что в будущем каждый колхоз (совхоз) должен включать 1 или 2 посёлка с числом жителей от 1–2-х – до 5–10-ти тысяч человек.
И вот в ареале рассыпанных по нашим пространствам на многие десятки километров мелких поселений произвольно определялись властями «перспективные». В них намеревались свозить вместе с домами всех жителей окрестных деревень, не считаясь с их желаниями. Намечалась очередная волна «коллективизации» теперь уже целых деревень! В разряд «неперспективных» попало до 80 процентов деревень от их общего числа!
Сселение и ликвидацию хотели провести в приказном порядке, без учета желания самих сельчан. Попавшие в «чёрный» список сёла обрекались на уничтожение, так как в них закрывались школы, магазины, клубы, ликвидировались автобусные маршруты.
В самом начале задуманной и губительной «эпопеи» Хрущёв развернул кампанию по укрупнению колхозов и совхозов. Их число сократили с 83-х до 45 тысяч. Считалось, что мелкие колхозы в отдельных деревнях нужно объединить в мощные «колхозные союзы». Создавались непомерно большие хозяйства, включавшие в себя десятки деревень. Всё поголовье колхозных лошадей было уничтожено. Помню, что в магазинах появилась в конце 50-х – начале 60-х в большом изобилии конская колбаса.
Укрупнение привело к нерентабельному повышению хозяйственных затрат. Перегон машин на перевозку сена, семян, удобрений, горючего, готовой продукции с разбросанных на больших пространствах селений стоил очень дорого. Да и колхозники вынуждены были тратить теперь время на бесконечные рабочие переезды. К тому же между деревнями не было грунтовых дорог, приспособленных для тракторов, комбайнов и автомобилей. В считанные годы пути между деревнями, и тем более между пахотными полями, сенокосными угодьями в таких «укрупнённых» колхозах превратились в непроезжее, грязное месиво. Распахивались в жидкую грязь даже деревенские улицы.
Взамен старым, разбросанным по мелким колхозам маленьким скотным дворам, построили крупные «животноводческие комплексы». Но подвоз кормов к ним оказался не только дорогим, но чаще всего просто невозможным из-за вопиющего бездорожья.
Считая себя большим специалистом в области сельского хозяйства, Хрущёв приказал ликвидировать государственные машинотракторные станции (МТС). Он предложил коллективным хозяйствам выкупить технику. Специалисты, работавшие в МТС, в ходе такой реформы ушли из сельского хозяйства. А колхозные машины без квалифицированного обслуживания ржавели под открытым небом и быстро превращались в металлолом.
Хрущёв добил центральную Россию окончательно! Началась массовая ликвидация сёл и деревень в нашем краю. Лавину миграции остановить было уже невозможно. Все наши деревни оказались обречёнными на погибель, а их жители на бегство в города. Вместо того чтобы поднимать русское Нечерноземье, разорённое войной, Хрущёв объявил всесоюзную эпопею по освоению целинных и залежных земель Казахстана. Он решил поступить так вопреки мнению Маленкова, Молотова и Ворошилова, которые предлагали направить ресурсы на восстановление старопахотных земель и разорённых войной хозяйств центральных и северо-западных областей РСФСР.
Это был сильный и смертельный удар по экономическому потенциалу русской деревни. Маленькие сельские общины в нашем лесном краю возникали естественным образом, сообразно природным условиям. Их нужно было сохранять. Ведь нечернозёмные деревни могли существовать только в малонаселённых пунктах, разделённых друг с другом самой природой лесными волоками. В маленькой сельской общине обходились с помощью лошадей, на которых по грунтовым дорогам доставляли, например, молоко во флягах в усадьбу, располагавшуюся у большого тракта. Со временем таким транспортом мог стать лёгкий мотоблок с прицепом, квадроцикл, аэросани зимой в непогоду и, конечно, долгое, терпеливое строительство местных дорог.
Вспоминаются дни всенародных выборов в моём краю. Они проводились тогда бесхитростно, с простодушной весёлостью, с патриархальным принуждением. В полдень раздавались на подходе к селу заливистые звуки гармошек и залихватские понукания лошадей. К сельсовету и клубу, на центральную площадь села сходились и съезжались по накатанным зимним дорогам жители со всей нашей округи – от Иванова, Займища, Холма и Ливенки; от Мешкова, Хоронилова и Осиновика; от Шилякова, Калугина и Суслова; от Печур, Исаковки и Салтанова; от Лома, Усада, Брюхачёва и Пиногорова. Все эти деревни умерли в конце ХХ века. Остались от них одни «урочища».
И вот теперь умирают вслед за гибелью этих деревень названия лесных палестин и полей в округе, напоминающие о том, что земля эта – родной край, тысячелетиями политый трудовым потом моих предков, что у каждого его уголка – своя история, своё имя, своя животворящая память. Вон там – Маурина гора, а там – Старинка, направо Киселёв Дор, а налево – Марьи Митревны луга, далее – Палёвые огнища, за которыми раскинулся Попов луг, а вверх по речке Касютинке разросся Барский куст – место доброе, грибное. Не безымянны эти поля и перелески, эти ручейки и речушки, эти лесные палестинки. Они – часть великой крестьянской культуры, вехи её исторической памяти. Смерть наших деревень обернулась непоправимыми, необратимыми утратами. Ушли с лица земли культурные гнёзда со своей уникальной историей, без которой нельзя представить историю всей нашей страны. Ушли в небытие те деревни, благодаря которым в военное лихолетье не умерла с голоду, выжила, выстояла и одолела врага наша страна. Рассыпались в прах убогие кирпичные столбики (обелиски!), на которых каждая деревушка в преддверии своей гибели нацарапала имена не вернувшихся с поля боя сыновей. Зарастают места, где стояли эти деревни. Теряют свои имена леса и перелески, обезличивается и отчуждается от нас родная наша земля…
Беда в том, что люди из «человейников» не помнят и не знают корней, не ведают силы земли. А ведь еще Лев Толстой писал об этом, предвидя на целый век вперёд совсем нездоровую жизнь: «Мы смотрим на египетские пирамиды и ужасаемся на жестокость и нелепость тех людей, которые приказывали их строить, как и тех, которые исполняли их приказания. Но насколько жесточе, нелепее те 10-ти и 36-тиэтажные дома, которые люди нашего мира строят по городам и гордятся ими. Кругом земля со своими травами, лесами, чистыми водами, чистым воздухом, солнцем, птицами, зверями, а люди со страшными усилиями, загораживая от других солнце, воздвигают качающиеся от ветра 36-ти этажные дома в месте, где нет ни травы, ни деревьев и где всё, и вода и воздух, загажены, вся пища подделана и испорчена и жизнь трудна, нездорова. Разве это не признак явного умопомешательства целого общества людей, не только совершающих такие безумства, но еще и гордящихся ими?» (Толстой Л.Н. Что станется с цивилизацией? 1905, т. 36, с.266).
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
