Когда «Записки охотника» появились на книжных полках в виде отдельной книги, в творческой биографии Тургенева произошло событие, разгадка которого приоткрывает тайну глубокого своеобразия её художественного мира. В то время, когда читатели Москвы и Петербурга нарасхват раскупали томики «Записок», в цензурном комитете возник переполох. По личному распоряжению Николая I цензор В. В. Львов, детский писатель, пропустивший книгу в печать, был уволен с должности без права службы по цензурному ведомству.
Что же произошло? Почему так всполошилась цензура? Дело в том, что отдельное издание «Записок» произвело на всех читателей гораздо более сильный художественный эффект, чем растянутая во времени журнальная их публикация. Это было тем более загадочно и непонятно, что все рассказы, включённые в книгу, в своё время проходили строгий цензорский контроль и беспрепятственно выходили в «Современнике». Возникло подозрение, что Тургенев существенно изменил свои рассказы, готовя книгу к отдельному изданию. Однако чиновник цензурного ведомства в результате порученной ему кропотливой сверки текстов с журнальным вариантом «Современника» пришёл к заключению, что «содержание рассказов осталось везде одно и то же». Выходит, что художественный эффект возник в результате взаимодействия и взаимосвязи рассказов между собою.
Большую роль в качестве объединяющего начала этой книги сыграл, конечно, рассказчик, обладающий «охотничьим» даром общения. Он накоротке с окружающим миром, его присутствие почти никого не стесняет, часто остаётся незамеченным. И хотя мы знаем, что он помещик (в «Записках» упоминается его дворянская родословная), в строе его мыслей и чувств важно совсем другое. Он – охотник. А охотничье чутьё «свойственно русскому человеку; дайте мужику ружьё, хоть верёвками связанное, да горсточку пороху, и пойдёт он бродить, в одних лаптишках, по болотам да по лесам, с утра до вечера». На этой общей для рассказчика и русского мужика основе и завязывается в книге особый характер человеческого общения. Люди из народа доверчиво сообщают охотнику свои тайны, обнажая перед ним интимные уголки своих душ. Повествователь в «Записках» тонко ловит именно такие минуты и мгновения сердечных откровений. Он обращается к человеку, минуя стесняющие его условности, к скрытой за ними сердечности и простоте. С охотником откровенны не только уездные лекари, ему простодушно вверяют себя Каратаев и Радилов, Освяников и Хорь, Калиныч и Ермолай.
Друг Тургенева, немецкий писатель Пауль Гейзе, говорил о чрезвычайной близости русского писателя к природе, близости, уже утраченной людьми в Западной Европе. В авторе «Записок охотника» его привлекало непривычное для немецкого литератора сочетание «непосредственной простонародной задушевности и просвещённой культуры». «Я много сходился с русскими. В них, как в моём уважаемом друге Тургеневе, мне особенно нравилось редкостное слияние светского человека с простым, крестьянским укладом души».
Француз Альфонс Доде тоже отмечал у Тургенева потерянный человеком Запада синкретизм образного восприятия, близкий к фольклору. Взгляд Тургенева лишен специализации, «двери между его чувствами открыты. Он воспринимает деревенские запахи, глубину неба, журчание вод и без предвзятости сторонника того или иного направления отдаётся многообразной музыке своих ощущений». Эта музыка доступна далеко не всем. «Людям, оглушённым с детства рёвом большого города, никогда не уловить её, не услышать голосов, населяющих мнимую тишину леса».
Живая любовь ко всему живому коренится не только в природной мягкости характера Тургенева. Она вынесена им из народной глуби, из непосредственного общения с русским крестьянством. В тургеневском рассказчике привлекает его близость к народному миросозерцанию. Как и Касьян, он тоже человек бессемейный, непоседа и правдолюбец, скитающийся по Руси. Герои книги «живут одной жизнью» с её автором, одарённым тем же национальным складом ума. Именно потому народная Россия в «Записках охотника» схвачена остро чувствующим, зорко видящим, чутко слышащим охотником. Схвачена не в буднях её повседневной жизни, а как бы на поэтическом взлёте, на едином дыхании.
Тургенев выводит своих героев к природе, сливает их с нею, устраняя резкие границы между отдельными характерами. Этот замысел ощутим в перекличке обрамляющих книгу очерков – от «Хоря и Калиныча» в начале к «Лесу и степи» в конце. Хорь погружен в атмосферу лесной обособленности: его усадьба располагалась посреди леса на расчищенной поляне. А Калиныч своей бездомностью и душевной напевностью сродни степным просторам, мягким очертаниям пологих холмов. Поэтичных героев Тургенева чаще всего сопровождает родственный пейзажный мотив. Мы видим Калиныча, лицо которого кротко и ясно, как вечернее небо. Душевная кротость героя подхвачена природой, в ней разлита. Расставаясь с Калинычем, Тургенев вновь затронет эту художественную связь: «Мы поехали; заря только что разгоралась... Мы въехали в кусты. Калиныч запел вполголоса, подпрыгивая на облучке, и всё глядел да глядел на зарю». Кроткое и ясное вечернее небо ещё раз признаёт в Калиныче внутреннее родство с собою. Облик героя срастается с образом зари и неба. Через Калиныча сама природа оживает и одухотворяется. И следующий очерк «Ермолай и мельничиха», открывающийся картиной весеннего вечера, это поэтическое родство природы с Калинычем по-своему развивает. Рассказывается только о птицах, о деревьях, о лесе, о заре. Но образ Калиныча оживает, вспоминается, когда речь идет об «алом свете вечерней зари» или о том, как «румяное небо синеет». Природа не только хранит память о героях, уже ушедших из книги, не только периодически воскрешает их в образной памяти читателя, но и художественно связывает родственные характеры людей между собою. Вечерняя заря предваряет появление у охотника нового спутника – Ермолая, очередной вариации на тему Калиныча.
Лучшие герои тургеневской книги не просто изображаются на фоне природы, а выступают как продолжение её стихий, как духовная их кристаллизация. Заметим, что они чаще всего неожиданно являются перед взором охотника. Из игры света и тени в берёзовой роще проступает поэтичная девушка Акулина в «Свидании». Окутанная тьмой, в фосфорическом свете молний, как привидение «почудилась» охотнику загадочная фигура Бирюка. Из трепета листьев в лесной чаще возникает дочка Касьяна. В рассказе «Живые мощи» охотник пошёл было прочь, но вдруг из тёмной глубины сарая послышался голос – «слабый, медленный и сиплый, как шелест болотной осоки».
В страшный момент, когда заблудившийся охотник «вдруг» очутился над бездной, из ночной мглы в неверном свете костра показались мальчики в «Бежине луге». Читая «Записки охотника», ловишь себя на ощущении, что Тургенев долго и пристально всматривается в трепетный образ природы, вслушивается в шёпот трав, в голоса насекомых и птиц, прежде чем природа «явит» перед ним человека.
Так достигается в тургеневской книге поэтическое ощущение взаимного родства, взаимной связи всего живого: единства человека и реки, человека и леса, человека и степи. В «Бежине луге» охотник вместе с собакой испытывает страх, заблудившись в ночи, а потом чувствует себя виноватым перед уставшим и поникшим животным. В том же рассказе Павлуша, присев у костра, «уронил руку на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу». Тургенев чуток к проявлениям взаимного родства и негласного общения между человеком и животным, между различными «царствами» единой природы.
Удивителен с этой точки зрения «Бежин луг»: в нём, как в капле воды, отражается художественный мир книги в целом. Это живой художественный организм с динамичным, стремительно развивающимся сюжетом. Всё в нём движется от мрака к свету, от тьмы к солнцу, от загадок и тревожных вопросов к их разрешению. Французский критик Мельхиор де Вогюэ замечал, что в «Бежине луге» поэт «заставил говорить землю, прежде чем заговорили дети, и оказалось, что земля и дети говорят одно и то же». Поэтическое чувство природы у Тургенева развивается в русле национального мифопоэтического мышления: просыпаются спящие в словах древние смыслы, придающие картине природы поэтическую образность, согласную с духом тех народных легенд, которые рассказывают крестьянские ребятишки в таинственную ночь у костра.
Местность, по которой блуждает Тургенев близ родового гнезда своего отца, издревле питала народную фантазию и служила источником многочисленных легенд. Вплоть до начала XX века крестьяне называли много мест, где скрыты клады разбойника Кудеяра. Говорили, что «над камнями, где спрятаны эти сокровища, не только вспыхивают огоньки, но два раза в неделю, в 12 часов ночи, слышен бывает даже жалобный плач ребёнка». А в селе Козьем на берегу Красивой Мечи бытовало старое предание о гибели Троицкого хоровода. «Был год худой и неурожайный, были знамения на войну и мор, носились по сёлам худые толки о большой беде, о великом горе. Народ жил кручиною всю весну: никто не смел песни спеть, никто не думал о хороводах. Наступил Троицын день. Молодёжь не стерпела и вышла в поле разыграть хоровод. Долго старики уговаривали молодых забыть про веселье. Молодые поставили на своём... Вдруг налетела грозная туча, ударил гром – и весь хоровод обратился в камни. С тех пор, говорят старики, каждый год на этот день воют камни и предвещают всем беду неминучую».
Народными легендами навеяно «страшное чувство», испытанное охотником в глухой лощине, на дне которой «торчало стоймя несколько больших белых камней, – казалось, они сползлись туда для тайного совещания». Душевный мир охотника захвачен поэзией сказаний и поверий, излучаемых во мраке ночи древней дедовской землей. Есть в жутковатой тургеневской ночи далёкие отголоски славянских представлений о божестве мрака. «С закатом дневного светила на западе, – писал А. Н. Афанасьев, – как бы приостанавливается вечная деятельность природы, молчаливая ночь охватывает мир, облекая его в свои тёмные покровы». И у славян «сложилось убежденье, что мрак и холод, враждебные божествам света и тепла, творятся другою могучею силою – нечистою, злою и разрушительною».
Ещё не прозвучали рассказы Кости о заблудившемся в лесу Гавриле, Ильюши – о лешем, который долго водил по лесу заплутавшего мужика, а потерявшийся охотник уже кружит и кружит по незнакомым местам, пока вдруг не оказывается «над страшной бездной». Всё, что совершается с ним, напоминает читателю обычные проделки лешего, который нарочно путает, или, по народному выражению, обходит странствующих по лесу, с умыслом переставляет дорожные приметы и, наконец, заводит человека в гиблое место – в овраг или в болото, а то и на край обрыва.
Возбуждая суеверные чувства сначала в душе охотника, а потом в сознании крестьянских ребят, тургеневская ночь даёт лишь намёки на возможность реалистического объяснения её загадок и тайн. Она всесильна и всевластна. Окончательное слово разгадки она бережёт от человека в тёмной своей глубине. Звучит жутковатый рассказ о псаре Ермиле, о том, как встревожилась его лошадь, почуяв злую нечистую силу. И вдруг «обе собаки разом поднялись, с судорожным лаем ринулись прочь от огня и исчезли во мраке... Послышалась беспокойная беготня встревоженного табуна». Чего испугался табун? Что почуяли в ночном мраке собаки? Природа своей таинственной жизнью продолжает фантастические рассказы ребят. «Что там? Что там такое? – спросили мальчики. – Ничего, – отвечал Павел, махнув рукой на лошадь, – так, что-то собаки зачуяли. Я думал волк, – прибавил он равнодушным голосом, проворно дыша всей грудью». Ответ как будто бы есть, но ответ неуверенный, предположительный. Да и внешним спокойствием Павел не в силах сдержать неутолённую тревогу и дрожь.
Ночная природа не дает пытливой мысли человека полного удовлетворения, поддерживает ощущение неразрешённости загадок земного бытия. Поэтому все реалистические мотивировки имеют оттенок относительности. Мир, надвигающийся со всех сторон на слабый огонёк костра, не теряет своей поэтической таинственности, глубины, неисчерпаемости: «Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки, раздался вдруг детский голос Вани, – гляньте на Божьи звёздочки, – что пчёлки роятся!» Он выставил своё свежее личико из-под рогожи, оперся на кулачок и медленно поднял кверху свои большие, тихие глаза. Глаза всех мальчиков поднялись к небу и не скоро опустились».
Тургеневская ночь не только жутка и таинственна, она ещё и царственно прекрасна своим «тёмным и чистым небом», которое «торжественно и необъятно высоко» стоит над людьми, «томительными запахами», звучными всплесками больших рыб в реке. Она духовно раскрепощает человека, очищает его душу от мелких забот повседневности, тревожит его воображение бесконечными загадками мироздания. «Я поглядел кругом: торжественно и царственно стояла ночь... Бесчисленные золотые звёзды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег земли».
Совершающейся во мраке ночной своей жизнью природа наталкивает ребятишек у костра на красивые, фантастические сюжеты легенд, диктует их смену, предлагает детям одну загадку за другой и сама же нередко подсказывает возможность их разрешения. Рассказ о русалке, например, предваряется шуршанием камышей и загадочными всплесками на реке, а также полётом падающей звезды – души человеческой, по крестьянским повериям. Образ мифической русалки удивительно чист и как бы соткан из самых разных природных стихий. Она светленькая и беленькая, как облачко, серебряная, как свет месяца или блеск рыбки в воде. И «голосок у ней такой тоненький и жалобный», как голос того загадочного зверька, который «слабо и жалобно пискнул среди камней».
Фантазия ребят не бесплотна, не удалена от земли, в ней присутствует стихийный реализм, столь свойственный народному миросозерцанию: домовой у них кашляет от сырости в старой рольне, тоненький голосок русалки сравнивается с писком жабы, а волосы её с густой зеленью конопли. На смех и плач поэтичной крестьянской русалки незамедлительно откликается в рассказе ночная природа: «Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук (отзвук плача русалки и неизбывной грусти Гаврилы. – Ю. Л.). Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, и слабый, шипящий свист промчался по реке».
И уже не русалка смеётся, а обманутая полюбовником, сошедшая с ума Акулина. «Она ничего не понимает, что бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет». Не русалка плачет, а мать утонувшего Васи, крестьянка Феклиста – «плачет, плачет, горько Богу жалится». Мифические существа «Бежина луга» не обособлены от мира несчастий и бед крепостной России, точно так же, как не обособлены они и от того возвышенного и поэтического, чем не менее щедро наполнена крестьянская жизнь. Болезненный крик ночной птицы напоминает о стонах утопленного в омуте Акима-лесника: так душа его «жалобится», а может быть, это просто «лягушки махонькие» жалобно кричат. Белый голубь, внезапно налетевший на трепетный свет костра, – то ли праведная душа, улетающая на небо, то ли птица, случайно отбившаяся от дома. И даже Тришка, лукавый человек, сродни знакомому всем в околотке бочару Вавиле.
Объясняя таинственные явления природы, сознание крестьянских ребят питается живыми впечатлениями окружающего мира. Самые фантастические существа тысячами нитей связаны с поэзией жизни земной: их драмы – своеобразное продолжение людских драм, их красота – отражение земной красоты. Да и сюжет «Бежина луга» движется от легендарного и фантастического к земному и реалистическому. Когда один из знакомых упрекнул Тургенева в недостаточности мистического начала, автор «Бежина луга» сказал: «Я вовсе не желал придать этому рассказу фантастический характер – это не немецкие мальчики сошлись, а русские». От мифических существ, русалок, домовых, оборотней и леших в начале рассказа воображение ребят обращается к судьбам человеческим, к несчастной Акулине, к Акиму-леснику, к утонувшему мальчику Васе и матери его Феклисте, к Ивашке Федосееву и бабке Ульяне и, наконец, к легендам о Тришке-избавителе и обетованной земле – о тёплых странах, где зимы не бывает, где живёт человек в довольстве и справедливости.
Вслед за кратковременными страхами летняя ночь приносит охотнику и крестьянским ребятишкам проблески светлых надежд, а затем мирный сон и успокоение. Всесильная и всевластная по отношению к человеку, ночь сама по себе лишь миг в живом дыхании космических сил природы, восстанавливающих в мире свет и гармонию: «Свежая струя пробежала по моему лицу. Я открыл глаза: утро зачиналось... Не успел я отойти двух верст, как уже полились кругом меня... сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого горячего света.... Всё зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило. Всюду лучистыми алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнувший табун». Восходом могучего светила и открывается и закрывается «Бежин луг» – один из лучших рассказов о русской природе и детях её. В «Записках охотника» Тургенев создавал единый образ живой поэтической России, увенчивала который жизнеутверждающая солнечная природа. В крестьянских детях, живущих в союзе с нею, он прозревал «зародыш будущих великих дел, великого народного развития».
Случившийся после «Записок охотника» довольно резкий и неожиданный поворот Тургенева к романам, к изображению культурного слоя русского общества часто вызывал недоуменные вопросы у исследователей его творчества. «Загадка своего народа, своей страны – это один из сложных и глубоких соблазнов Тургенева, – писал об авторе “Записок охотника” один из чутких литераторов начала XX века К.Г. Локс. – В тихие летние и осенние дни, серые, “словно проникнутые вечером”, среди обожжённых солнцем или тронутых увяданием рощ и лесов, бродил охотник, слушал, смотрел и всматривался... То в осенней роще нечаянно подслушает он беседу дворовой девушки и лакея, узнает о любви, ничего не требующей и только отдающей, задумчиво подберёт брошенный лакеем пучок васильков – и рассказ “Свидание” ещё долго не увянет в его “Записках”. Или забредёт случайно в плетёный сарайчик и там нежданно найдёт подвижницу и святую. Где-нибудь на Юдиных выселках встретит юродивого мужика, у которого потом научится добру и злу Лев Толстой. И много, много ещё разных встреч и впечатлений, – из них выросли “Записки охотника”. Освободительное значение этих набросков и рассказов рассматривали внимательно и подробно, забыли только о самом охотнике, о его судьбе в этой книге. А между тем она из наиболее значительных и важных. Что для себя, для своего будущего Тургенев нашёл среди орловских деревень и лесов, что прочёл он в душе народа вечного и тайного? До него в эту душу заглянули только те люди, которых сам Тургенев не любил и с которыми никогда не соглашался. Не соглашался и между тем заметил то же самое, что и они; быть может, заметил и прошёл мимо, но это другой вопрос. Сила этих людей, то есть славянофилов, была в религиозном постижении души русского народа. В “Записках охотника” Тургенев идёт вместе с ними. Он изображает как бы возрастающую лестницу религиозного смирения и евангельской правды, от самого ничтожного и малого до самого высокого и потрясающего…». (См.: Локс К. Г. Вера и сомнения Тургенева // Творчество Тургенева. М., 1920. – С. 98–101.)
Локс связывал дальнейший отход Тургенева от народной темы с особенностью его художественно-созерцательного таланта, столь чуждого проповедничества: «пушкинская “свободная дорога” была наиболее близка ему». Однако существовали и другие, пожалуй, более весомые и существенные причины, заставившие автора «Записок» уйти с намеченной дороги в сторону. Народная святость не включала в себя чувство гражданственности и связанную с ним жизнеустроительную инициативу. Это чувство в народе не культивировалось. Изо дня в день, из года в год, из десятилетия в десятилетие оно гасилось крепостническим беззаконием. Зёрна этого чувства нужно было посеять в народную душу, а потом долго и бережно их выращивать. К этому и призвана была наша интеллигенция, поманивший к себе Тургенева после «Записок охотника» русский «культурный слой». Ему-то и посвятил Тургенев далее цикл своих романов.
Была и другая причина такого поворота. В июне 1848 года Тургенев оказался свидетелем трагических дней на улицах революционного Парижа, когда прорвавшаяся к власти буржуазия потопила в крови народное недовольство. События этих дней привели Тургенева к грустному итогу. Он убедился, что революцией управляли буржуа и финансисты, а несчастный народ служил игрушкой в политической борьбе.
Трагический опыт революции 1848 года все более склонял Тургенева к мысли, что творческой силой истории является интеллигенция, тот верхний слой общества, который создаёт науку и культуру, который является проводником этих ценностей в народную среду. Пережитое во Франции уводило Тургенева в сторону от того писательского пути, который был намечен им в «Записках охотника». Внимание его всё более и более привлекала историческая судьба русской интеллигенции. Сначала Тургенев обращался к поиску таких героев в дворянской среде с надеждой, что историческая роль этого сословия ещё не исчерпана.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
