О доверии, критике и моральной мобилизации

Прежде всего, хочу поблагодарить уважаемого Анатолия Дмитриевича за внимательное прочтение моей статьи и за сам факт публикации возражений. Именно такой формат спокойной, аргументированной полемики, на мой взгляд, и отличает здоровую интеллектуальную среду от пространства взаимных обвинений. Тем более что по ряду принципиальных вопросов наши позиции действительно совпадают.

Мы одинаково считаем, что государство обязано бороться с ложью, паникой, информационными диверсиями и попытками деморализации общества. Мы одинаково исходим из необходимости различать сознательную подрывную деятельность и добросовестную критику. Мы оба убеждены, что доверие между обществом и государством является важнейшим условием устойчивости России в период внешнего давления.

Поэтому спор, как мне представляется, идёт не о цели, а о средствах её достижения.

Во-первых, о 1917 годе. Анатолий Дмитриевич полагает, что я фактически воспроизвёл либеральную трактовку причин падения Российской империи. Позволю себе не согласиться.

Я вовсе не утверждал, что причиной революции стало отсутствие парламентской демократии или что Государственная дума могла спасти Империю. Речь шла о другом.

Любое государство во время тяжёлой войны нуждается в постоянной и достоверной обратной связи. Это вопрос не формы правления, а качества государственного менеджмента.

Разумеется, заговор части генералитета, политической элиты и высшей бюрократии сыграл огромную роль в Февральском перевороте. Но ведь сам заговор не возникает в пустоте. Он становится возможным тогда, когда значительная часть элиты, даже патриотически настроенной, перестаёт доверять существующей системе управления.

Можно спорить о степени ответственности Императора, генералов, либералов или иностранных сил. Но трудно отрицать, что к началу 1917 года доверие между верховной властью и значительной частью общества оказалось серьёзно подорвано. И этим не замедлили воспользоваться либерально-масонские и зарубежные круги.

Именно поэтому я говорю не столько о политических институтах, сколько о доверии как государственном ресурсе.

Во-вторых, о Сталине и предвоенном Советском Союзе. Здесь тоже, как мне кажется, важно избежать чрезмерных упрощений. Да, сталинская система была значительно жёстче предреволюционной. Да, она практически исключала публичную политическую конкуренцию.

Но означает ли это, что именно отсутствие критики обеспечило Победу? Мне представляется, что нет. Победу обеспечили индустриализация, мобилизация экономики, высокий уровень государственного управления, выдающаяся работа науки и промышленности, массовый героизм народа и армии.

Более того, сама война заставляла руководство постоянно анализировать ошибки, менять командующих, корректировать стратегию, перестраивать систему управления. Следовательно, обратная связь существовала — хотя и внутри государственной системы, а не через публичную политическую полемику. Именно наличие такой обратной связи позволило советскому государству учиться на своих ошибках.

В-третьих, о «рассерженных патриотах». Пожалуй, именно здесь проходит главное различие наших подходов.

Я полностью согласен, что противник стремится использовать, в том числе, патриотическую среду для внутреннего расшатывания страны. Согласен, что попытки организовать «патриотический майдан» нельзя считать фантазией. Согласен и с тем, что эмоциональная, безответственная критика способна объективно работать против государственных интересов.

Но мне представляется опасным делать следующий шаг — рассматривать саму жёсткую патриотическую критику как фактор риска. Здесь проходит очень тонкая грань. Патриот, который требует более эффективной работы чиновников, ещё не становится революционером. Военкор, сообщающий о недостатках снабжения, ещё не работает на противника. Общественный деятель, задающий вопросы о качестве управления, ещё не разрушает государство.

Конечно, каждый подобный случай требует ответственного подхода. Но если общество начнёт воспринимать любое принципиальное несогласие как потенциальную нелояльность, пространство конструктивной обратной связи неизбежно начнёт сокращаться. А это уже риск для самой системы управления.

Наконец, о критике Верховной власти. Это, вероятно, самый непростой вопрос.

Я понимаю позицию Анатолия Степанова. В условиях тяжёлого внешнего противостояния персональные атаки на Верховного Главнокомандующего действительно способны ослаблять доверие к государственным институтам.

Однако и здесь мне кажется важным различать формы критики. Есть попытка дискредитировать сам институт верховной власти. Есть сознательное отрицание легитимности государственных решений.

А есть обсуждение конкретных управленческих решений, стратегических подходов или оценки складывающейся ситуации.

Не думаю, что всякое подобное обсуждение автоматически разрушает доверие. Напротив, зрелое общество отличается именно тем, что способно вести подобный разговор без перехода к отрицанию самой государственности.

Именно поэтому я продолжаю считать, что моральная мобилизация общества (а именно о ней идёт речь, а не о загребании в армию инженеров и бросании их в «штурма»), невозможна без доверия.

Но доверие — это всегда движение навстречу. Общество должно сохранять ответственность за каждое своё слово. Государство — сохранять способность слышать общество.

Именно такое взаимное доверие, а не молчание любой ценой, всегда становилось важнейшим источником национальной устойчивости в переломные периоды истории.

Владимир Валерьевич Букарский, директор Молдавского филиала Изборского клуба

Послесловие

Также благодарю Владимира Валерьевича за спокойную тональность полемики. Думал первоначально обойтись без своей реплики, но не удержусь, ибо вопросы принципиальные.

1. О февральской катастрофе 1917-го. На мой взгляд, всё-таки автор неверно расставляет акценты, из-за чего возникает двусмысленная оценка предательства элитой Государя.

Да, большинство элиты не доверяло Императору. Но почему? Да потому, что элита была ориентирована на то, чтобы создать в России политическую систему, как «во всём цивилизованном мире», т.е. ликвидировать самодержавие и установить конституционную монархию (а некоторые и вовсе мечтали о республике с избираемым президентом, как в союзной тогда Франции). Государь Николай II в диалоге с элитами был готов идти на кадровые уступки (и шёл, меняя неугодных оппозиции министров), но он был против ликвидации самодержавия, которое считал спасительным для России. Тут соглашение было невозможно. Причём, чем больше Царь шёл на уступки, тем более радикальными становились требования либеральной оппозиции (пример с реакцией на назначение октябриста Протопопова министром внутренних дел это показал).

Считая, что монархия во время войны ослабела, а царь готов на уступки, тогдашние лидеры общественного мнения боялись, что победа в войне укрепит самодержавие и решились на заговор. Заговор против Верховной власти во время войны! Разумеется, представители элиты оправдывали своё предательство «благородными намерениями», что «шофёр гонит наш автомобиль к обрыву», что «тёмные силы» вертят Царём, ведут дело к сепаратному миру, что Царь делает всё по команде Распутина. Подобными небылицами, в которые, возможно, и сами поверили, они оправдывали себя, чтобы усыпить свою совесть. Кстати, до сих пор их идейные наследники пытаются оправдывать предательство Царя элитой.

Но предательство нужно называть предательством! И выдающихся генералов и адмиралов Рузского, Алексеева, Колчака, ВК Николая Николаевича, Корнилова, политиков и сановников Родзянко, Милюкова, Гучкова, Керенского нам нужно называть предателями.

Ведь мы назвали бы предателями тех представителей советской элиты, которые, положим, в трагические месяцы 1941-1942 годов обвинили бы Сталина в слабости, из-за чего мы потеряли огромные территории страны, и попытались его свергнуть. Или, случись такое, мы бы пытались искать причины, почему элита перестала доверять существующей системе управления?

2. О жёсткой патриотической критике власти как факторе риска. Конечно, «патриот, который требует более эффективной работы чиновников, ещё не становится революционером». С этим согласен. Но надо понимать, что жёсткая критика власти имеет определённую внутреннюю логику. Сначала критикуется какой-то чиновник или генерал, не справляющийся, как полагает критик со своей работой. И критики требуют его уволить. А если Верховная власть не реагирует, а она чаще всего не реагирует, понимая, что тогда зашатаются основы власти, тогда критики начинают нападать на саму Верховную власть.

Очень трудно на практике бывает избежать этой западни. Нужна определённая духовная закалка, чтобы видеть эту грань и управлять своими страстями. В советское время гарантией был страх репрессий, удерживавший критиков в рамках. Сейчас этого нет, власть сейчас надеется на разум и патриотическое чувство критиков. Но он далеко не у всех наличествует. Вот мы наблюдали историю с подававшим большие надежды искренним патриотом Игорем Стрелковым. Но он, не имея ни политического, ни духовного опыта, не сумел совладать со своими страстями, в итоге оказался в тюрьме.

Управлять своими страстями могут только церковные люди, обладающие духовным опытом, хотя бы чуть-чуть имеющие представление о страхе Божием, но таковых у нас очень мало. Как говорил свт. Филарет Московский, «у кого нет страха Божия, тому полезен страх человеческий».

3. Я совсем не понимаю, какая еще нужна «моральная мобилизация общества»?! Она, на мой взгляд, у нас вроде присутствует. Президент подаёт пример, что главным делом должна быть забота о фронте и о воинах. Он предложил и реализует программу привлечения фронтовиков во власть. Поощряется помощь фронту со стороны общества. Проявления пренебрежения нуждами воинов, космополитизма осуждаются обществом. Меняется ситуация в сфере культуры, хотя с этим и тяжело, поскольку творческих людей заразить патриотизмом после двух десятилетий вседозволенности и расхлябанности без репрессий трудно. Но на репрессии, слава Богу, власть не решается, помня печальный опыт 30-х гг. прошлого века. Да и времена нынче не те.

Чего еще-то не хватает? Объявить официально СВО войной против Украины? Зачем? Говорят, чтобы воевать по-настоящему. Тогда надо будет объявить военное положение, закрыть границы, перевести всех на военное положение, ввести цензуру. Но как отреагирует на это общество? Миллионы вот летали летом в Турцию отдыхать, лишить их этого – наверняка будет недовольство и напряжение в обществе. А каковы будут последствия в отношениях со странами Третьего мира? Пока нас поддерживает в целом и Китай, и Индия, и Вьетнам, и другие крупные страны, что даёт нам возможность манёвра. Станут ли они нас поддерживать, если мы объявим войну государству Украина, члену ООН. Не уверен. Поэтому я и не понимаю, какая еще может быть моральная мобилизация, кроме той, которая есть сейчас в обществе.

На мой взгляд, главное сейчас – это не дополнительная моральная мобилизация, а укрепление доверия общества власти. Вот с этим у нас проблемы, в том числе у патриотической части общества, и они могут усугубиться при какой-то кризисной ситуации, которые сейчас пытается нам создать враг. Общество вообще склонно бросаться в крайности. Вспомните, какой был подъём в 1914 году, когда император Николай объявил войну Германии и Австро-Венгрии! Народ заполнил Дворцовую площадь, встал на колени, когда на балконе появился царь, все запели «Боже, Царя храни». А через несколько лет ловили сплетни о Царе и Царице, равнодушно встретили весть об отречении. А вспомним, как иерусалимские иудеи за несколько дней перешли от «Осанна, благословен грядый во имя Господне» до «распни Его, распни».

Кстати, это прекрасно понимал Сталин, поэтому и сказал свой тост «за русский народ» (наверняка, это был не экспромт, а продуманное слово), выделив в качестве главной добродетели русского народа доверие к власти.

Поэтому я и постоянно пишу о такой добродетели как доверие общества к Верховной власти. Думаю, вообще это надо бы провозгласить нашей традиционной ценностью, дополнив их перечень, обозначенный в указе Президента № 809.

Анатолий Дмитриевич Степанов, историк, главный редактор «Русской народной линии», председатель «Русского Собрания», член Союза писателей России