Предварительное замечание о терминах. В византийской традиции слова «царь» (βασιλεύς) и «император» (αὐτοκράτωρ) употреблялись как взаимозаменяемые, обозначая одного и того же носителя верховной власти в православной Империи. В дальнейшем изложении оба эти понятия используются как однозначные.
Христианский император — фигура уникальная. Уже в самом словосочетании заключена напряженная тайна: «кесарь» приносит к алтарю не только дары, но и вопрос. Кто он в Церкви? Мирянин ли он, лишь наделенный особой политической властью? Или его помазание сообщает ему нечто большее — священническое достоинство, ставящее его вровень с клиром? Византийское богословие и каноническое право, отвечая на этот вопрос, выработали сложную, но стройную концепцию, которую можно назвать учением о третьем чине — не мирском и не сакраментально-иерархическом, а особом, царском.
1. ВЫХОД ИЗ ЧИНА МИРЯН: ПОМАЗАНИЕ И ЕГО ЛИТУРГИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ. Точка отсчета — таинство миропомазания на царство. Именно оно выводит императора из общего ряда верующих. Канонист XII века Феодор Вальсамон, комментируя запрет мирянам входить в алтарь, формулирует это с юридической отточенностью: «Православные императоры, не будучи мирянами, входят в алтарь, когда хотят, и кадят, и знаменуют свечами, как архиереи». Это отрицание — «не миряне» — носит принципиальный характер. Оно означает, что помазание на царство не просто подаёт личную благодать благочестия, но переводит человека в иной статус по отношению к сакральному пространству.
Литургическим выражением этого статуса служит привилегия, о которой часто говорят неточно. В день коронации император причащался в алтаре, принимая Тело и Кровь раздельно — так, как причащается священство. Это было однократное действие, символически изображавшее его уникальное посвящение. В обычные же дни действовала иная, регулярная практика: император причащался вне алтаря, но «по-диаконски» — принимая Тело в руки, а Кровь непосредственно из Чаши. Это ставило его несравненно выше всех мирян, но не вводило в клир. Так литургия свидетельствовала о выходе из мира, но одновременно и о непреодолённой границе священства.
2. ОТСУТСТВИЕ ВХОДА В КЛИР: ВЛАСТЬ, НЕ РОЖДАЮЩАЯ ТАИНСТВА. Граница эта проведена твёрдо. Император не совершает Евхаристии, не рукополагает, не отпускает грехи. Его власть, какой бы возвышенной она ни была, лишена сакраментального измерения. Именно поэтому говорить о «царском священстве» в смысле принадлежности к иерархии было бы богословской ошибкой.
Сами ромеи для обозначения этого служения использовали точный термин, позволяющий избежать смешения. Император — ἐπιστημονάρχης (эпистемонарх), то есть «блюститель вероучения». Его оффикий (служение, достоинство) заключается не в том, чтобы порождать догмат или совершать таинство, но в том, чтобы охранять истину. Он — страж, а не источник.
Здесь необходимо провести важнейшее разграничение. Император действительно обладал властью в области церковного управления: он мог созывать Соборы, утверждать их решения в качестве государственных законов, оказывать влияние на выбор кандидатов на кафедры, даровать церковным областям статус митрополий или патриархатов. Это была власть внешнего устроения. Но само рукоположение, низвержение из сана, перемещение епископов с кафедры на кафедру, суд над клириками по существу церковных преступлений — все это, согласно канонам, принадлежало соборам и епископам. Император мог просить, рекомендовать, даже давить политически, но канонически он не имел права своей единоличной властью низложить епископа или рукоположить нового. Когда императоры пытались это делать, Церковь в лице своих святых отвечала твёрдым сопротивлением.
3. ГДЕ ПРОХОДИТ ЧЕРТА: СВИДЕТЕЛЬСТВА СВЯТЫХ. История Церкви знает моменты, когда императоры переходили границу дозволенного и пытались присвоить себе власть над верой и каноническим строем. Ответ святых отцов был не просто «оппозицией», а исповеданием веры в то, что Глава Церкви — только Христос. Вот три самых ярких свидетельства.
Свт. Иоанн Златоуст в «Словах о священстве» выразил это с предельной ясностью: «Священство выше царства». Царь властвует над земным, священник — над небесным. Император, даже благочестивейший, не может совершить того, что совершает священник в Евхаристии. Поэтому в делах веры и таинств царь должен склонить голову перед священством.
Прп. Максим Исповедник в VII веке явил вершину стояния за истину. Когда император Констант II навязал еретический монофелитский «Типос», прп. Максим на допросе ответил так: «Не дело царей, но дело священников исследовать и определять спасительные догматы кафолической Церкви. Цари не председательствуют на соборах для определения догматов, но для того, чтобы утвердить то, что уже определено, и оградить Церковь от внешних врагов». За эти слова ему вырвали язык и отсекли правую руку. Исповедник предпочел смерть признанию права императора диктовать Церкви вероучение.
Прп. Феодор Студит в IX веке, в эпоху иконоборчества, повторил тот же принцип. В письме к императору Льву Армянину он писал: «Касательно дел церковных власть имеют апостольские преемники, а не императоры. Если же мы должны повиноваться императору, когда он приказывает нечто противное божественным догматам, то апостол не сказал бы: должно повиноваться больше Богу, нежели человекам (Деян. 5:29)». Студит прямо отказывал императору в праве вторгаться в догматическую область, подчеркивая, что это исключительная компетенция священноначалия.
Эти три голоса — Златоуст, Максим, Студит — образуют единую святоотеческую линию, которой верен и свт. Григорий Палама. Тот самый Палама, который был непоколебимо лоялен императорам в их законном служении, но никогда не ставил административное послушание выше истины.
4. «УГОЛ ЕПАРХИИ»: ЕПИСКОП КАК ОСНОВАНИЕ ЦЕРКОВНОГО ЕДИНСТВА. Почему же ересь епископа столь разрушительна для Церкви? Ответ на этот вопрос дает нам образ «угла епархии», укорененный в Священном Писании и святоотеческом богословии.
В Псалме 117 сказано: «Камень, который отвергли строители, соделался главою угла» (Пс. 117:22). В Новом Завете этот камень осмысляется как Христос — краеугольный камень, на котором воздвигается все здание Церкви (Мф. 21:42; Деян. 4:11; Еф. 2:20). Но в каждой поместной церкви этот единый Камень имеет свой живой образ — епископа.
Сщмч. Игнатий Богоносец, ученик апостолов, выразил это в словах, которые стали золотым правилом экклезиологии: «Где епископ, там и Церковь, так же как где Христос Иисус, там и кафолическая Церковь» (Послание к Смирнянам, 8).
Епископ есть именно «угол» своей епархии — тот краеугольный камень, на котором держится единство общины. Через него совершаются таинства. Через него община пребывает в общении со Вселенской Церковью. Его вера — это вера, которую он передаёт пастве. Поэтому если епископ впадает в ересь, повреждённым оказывается само основание. Вот почему Церковь с древности судила и низлагала епископов-еретиков — чтобы заменить поврежденный «угол» целым и сохранить здание Церкви неразрушенным.
Император же, при всем своем высоком служении, не есть «угол» в этом смысле. Он не предстоятельствует при совершении таинств, не является литургическим центром единства. Его власть — охранительная, но не сакраментальная. Именно поэтому его личная ересь не разрушает Церковь так, как разрушает ее ересь епископа.
5. ПОЧЕМУ ЕПИСКОПОВ СУДЯТ, А ИМПЕРАТОРА — НЕТ: ОБЪЯСНЕНИЕ ПАРАДОКСА. И теперь мы можем разрешить то кажущееся противоречие, которое часто ставит в тупик исследователей византийской симфонии: почему Вселенские Соборы осуждали ереси и ересиархов, но никогда не выносили анафемы лично императорам, даже тем, кто открыто поддерживал ересь и гнал православных?
Ответ становится ясен именно из сказанного выше. Епископ — учитель и тайносовершитель. Он есть «угол епархии». Если он впадает в ересь, он отравляет источник веры для всей паствы, находящейся в его каноническом подчинении. Собор обязан осудить его и извергнуть из сана, чтобы защитить Церковь от лжеучения, распространяемого через того, кто носит апостольское преемство.
Император же не учитель и не литург. Его власть — внешняя, политическая, административная. Он может поддерживать ересь силой государства, гнать православных, но он не может сакраментально насадить ересь в Церкви. Церковь, в лице верного епископата, монашества и народа, сохраняет способность хранить истину даже под гнётом императора-еретика. Поэтому соборы поступали мудро и сдержанно: они анафематствовали саму ересь, отсекая ее как чуждое учение, но личность императора оставляли Суду Божию. Его сан, учрежденный Богом для внешнего охранения Церкви, не подлежал низложению церковным судом — не в силу безгрешности царя, а в силу того, что на земле нет той институции, которая стояла бы над ним как над помазанником. Царя действительно судит только Бог.
6. ЦАРСКИЙ ЧИН КАК «ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ» СТАТУС. Таким образом, император пребывает в состоянии подлинного канонического парадокса. Он вышел из чина мирян, но в священнический чин не вошёл. Его достоинство — не мирское и не клирикальное, а особое, «промежуточное». Это чин помазанника Божия, «епископа внешних дел» (по слову Евсевия о Константине), чьё служение состоит в том, чтобы быть живой иконой Христа Царствующего и одновременно — оградой Церкви, обеспечивающей ей внешний мир для внутреннего созерцания.
Но есть у этого служения и еще одно измерение, которое часто упускают из виду. Царь есть также персонификация соборного единства христианского народа. Народ Божий, рассеянный по городам и весям, многочисленный и многообразный, в лице одного помазанника обретает зримый образ своего единства перед Богом. Царь не создаёт это единство и не является его источником — он его являет. В нём Лаос — народ Господень — видит себя собранным воедино, как в живой иконе.
Свт. Григорий Палама в своей молитве о царях выразил этот статус с предельной ясностью. Он молится Христу — «Царю царствующих», Который есть «единственный подобающий нам архиерей и царь». Всякое человеческое царство и священство есть лишь служение Ему. Император для Паламы — «защитник Церкви, покровитель наследия Божия, хранитель веры». Он — тот, кому Бог «судил царствовать над земной Церковью». Это «царствование над» не есть сакраментальное возглавление, которое навеки принадлежит одному Христу, и не есть каноническая власть распоряжаться хиротониями и низложениями — она принадлежит соборам. Это власть внешнего попечения, которая имеет великую ценность, пока пребывает в своих пределах, и становится тиранией, когда эти пределы переходит.
7. ЦАРСТВО, НАРОД И ЦЕРКОВЬ: ГРАНИЦЫ ВЛАСТИ. Из всего сказанного стройно вытекает ответ на самый острый вопрос: является ли царь главой Церкви и стоит ли он над ней? Нет. Глава Церкви — Христос. Царь, при всем своем величии, остаётся внутри Церкви, а не над нею.
Его власть простирается над христианским народом как над политическим телом, над внешней организацией церковной жизни — в той мере, в какой она не вторгается в каноническую область священноначалия. Он созывает Соборы, и в этом его незаменимая роль эпистемонарха: без него невозможен был бы сам формат Вселенского Собора, собирающего епископов со всех концов Империи. Он утверждает соборные решения, придавая им силу государственного закона. Но он не властен изменить догмат или ввести новый. Его воля не есть критерий истины. Критерий — та самая «правда Христова», верность которой была высшим мерилом для всех святых — от Максима Исповедника до Григория Паламы.
Царский чин, таким образом, есть не вершина власти над Церковью, а высочайшее и ответственейшее служение внутри неё. Служение, в котором величие замысла и трагическая уязвимость его носителей сплетены воедино. Это постоянное напоминание о том, что христианское царство есть икона Царства Небесного, а икона всегда пишется на хрупком дереве истории.
8. СОБОРНОСТЬ БЕЗ ИМПЕРАТОРА. И последнее, что необходимо прояснить, чтобы не осталось ложного впечатления, будто с исчезновением православного царя Церковь утратила способность к соборной жизни.
Церковь соборна по самой своей природе. Эта соборность не дарована ей императором и не может быть отнята с падением империи. Вселенские Соборы действительно требовали императорского участия — но не только в смысле логистической возможности собрать епископов со всей ойкумены. Роль императора была шире: он обеспечивал безопасность и порядок проведения Собора, а главное — именно он своей властью утверждал принятые решения в качестве государственного закона, делая их обязательными для всей Империи. Кроме того, император обладал правом отлагательного вето: он мог не утвердить соборное решение и потребовать дополнительного рассмотрения, если усматривал в нём неясность или опасность для церковного мира. Но это вето носило отлагательный, а не отменяющий характер — император не мог единолично изменить догмат или навязать Церкви ложное учение вопреки соборному голосу епископата. С исчезновением православной Империи этот конкретный исторический инструмент стал недоступен, но Церковь не утратила способности хранить догматическую истину. Она хранит ее в Предании, в богослужении, в творениях отцов и в неповрежденном исповедании веры.
Поместные же Соборы — для решения местных, канонических и дисциплинарных вопросов — никогда не зависели от императорской власти. Они собирались и собираются предстоятелями церковных областей без всякого участия государства. Это канонический порядок, восходящий к апостольским временам. Апостольский Собор в Иерусалиме не нуждался ни в каком императоре.
Император был драгоценным помощником Церкви в её земном устроении, но не источником её соборности. С его исчезновением Церковь ничего не утратила в своей догматической и канонической полноте — она лишь лишилась того, кто некогда ограждал ее земное странствие силой государственного меча.
Юрий Владимирович Бычков, основатель Братства «За Русь Святую», Казань
.jpg)
