Идейно-эстетическое зерно идеологического романа
Однажды Достоевский пережил «видение на Неве». Вечерело. Он возвращался домой с Выборгской стороны и «бросил пронзительный взгляд» вдоль Невы «в морозно-мутную даль». Вдруг показалось ему, что «весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолочёнными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую грёзу, на сон, который, в свою очередь, тотчас исчезнет, искурится паром к тёмно-синему небу». И представилось ему «в каких-то тёмных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое... а вместе с ним какая-то девочка, оскорблённая и грустная». И «глубоко разорвала» ему «сердце вся их история».
В душе Достоевского совершился внезапный переворот. Отлетели в небытие игры воображения по готовым литературно-романтическим образцам. Он решил увидеть мир глазами «маленьких людей»: бедного чиновника, Макара Девушкина и любимой им девушки Вареньки Доброселовой. Достоевский приступил к работе над оригинальным романом в письмах, где повествование ведётся от лица героев, напоминающих гоголевского Акакия Башмачкина
И вот пришла «самая восхитительная минута» в жизни Достоевского. Это было на исходе весны 1845 года. «Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днём петербургскую ночь... Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером... взяли мою рукопись и стали читать на пробу: “С десяти страниц видно будет”. Но, прочтя десять страниц, решили прочесть ещё десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал».
Ранним утром Некрасов вбежал в квартиру Белинского с радостным известием: «Новый Гоголь явился!» – «У вас Гоголи-то, как грибы растут», – проворчал спросонок Белинский. Но рукопись взял. Вечером того же дня Некрасов застал Белинского в возбуждённом состоянии. «Где же вы пропали, – досадливо заговорил он. – Где же этот ваш Достоевский? Что он, молод? Разыщите его быстрее, нельзя же так!»
«И вот, – вспоминал Достоевский в «Дневнике писателя» за 1877 год, – меня привели к нему. Он встретил меня чрезвычайно важно и сдержанно. “Что ж, оно так и надо”, – подумал я, но не прошло, кажется, и минуты, как всё преобразилось: важность была не лица, не великого критика, встречающего двадцатидвухлетнего начинающего писателя, а, так сказать, из уважения его к тем чувствам, которые он хотел мне излить как можно скорее, к тем важным словам, которые чрезвычайно торопился мне сказать. Он заговорил пламенно, с горящими глазами: “Да вы понимаете ль сами-то, – повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, – что это вы такое написали!” Он вскрикивал всегда, когда говорил в сильном чувстве. “Вы только непосредственным чутьём, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник – ведь он до того заслужился и до того довёл себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и, когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей, – он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого как он мог пожалеть “их превосходительство”, не его превосходительство, а “их превосходительство”, как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, – да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому не рассуждающему читателю стало вдруг всё понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..”
Всё это он тогда говорил мне. Всё это он говорил потом обо мне и многим другим, ещё живым теперь и могущим засвидетельствовать. Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощущал, что в жизни моей произошёл торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель.) “И неужели вправду я так велик”, – стыдливо думал я про себя в каком-то робком восторге».
Успех «Бедных людей», опубликованных в «Петербургском сборнике» Некрасова (СПб., 1846), не был случайным. В этом романе Достоевский, по его же словам, затеял «тяжбу со всею литературою» – и прежде всего с гоголевской «Шинелью». Гоголь смотрит на своего Башмачкина со стороны и, подмечая в нём черты забитости и униженности, взывает к гуманным чувствам читателя: смотрите, до какой степени подавленности может быть доведён человек, если «шинель», «вещь» стала смыслом и целью его существования. Человек у Гоголя поглощён, уничтожен, стёрт окружающими обстоятельствами вплоть до полной утраты личности.
Достоевский же, в отличие от Гоголя, подходит к этой теме иначе. Писатель решительно изменяет точку зрения на жизнь, форму повествования: уже не автор, наблюдающий за героем со стороны, а сам герой, сам «маленький человек», обретая голос, начинает судить и себя и окружающую действительность. Форма переписки двух «бедных людей» помогла Достоевскому проникнуть в души героев изнутри, показать самосознание «маленького человека». «Мы видим, не кто он есть, а как он сознаёт себя, – замечает М. Бахтин. – То, что выполнял автор, выполняет теперь герой, освещая себя сам со всех возможных точек зрения…» Достоевский вступает в спор с автором «Шинели» не прямо, а косвенно. Оценку Гоголя в этом романе даёт не автор, а сам «маленький человек»:
«И они ходят, пасквилянты неприличные, да смотрят, что, дескать, всей ли ногой на камень ступаешь али носочком одним; что-де вот у такого-то чиновника, такого-то ведомства, титулярного советника, из сапога голые пальцы торчат, что вот у него локти продраны – и потом там себе это всё и описывают и дрянь такую печатают… А какое тебе дело, что у меня локти продраны?» Обращаясь к Вареньке, Девушкин говорит: «Они, злодеи-то мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная, и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою; говорили, что я туп, я и в самом деле думал, что я туп, а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили тёмную, так что и сердце и душа моя осветились, и я обрёл душевный покой и узнал, что и я не хуже других; что только так, не блещу ничем, лоску нет, тону нет, но всё-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек».
Манере «внешнего наблюдателя» Гоголя и следующей за ним плеяде писателей «натуральной школы» Достоевский противопоставляет манеру Пушкина. Девушкин читает повесть «Станционный смотритель» и пишет Вареньке: «Читаешь – словно сам написал, точно это, примерно говоря, моё собственное сердце, какое уж оно там ни есть, взял его людям, выворотил изнанкой, да и описал всё подробно – вот как!» Устами Девушкина Достоевский выносит приговор всей «натуральной школе», где за внешним правдоподобием, за точным описанием среды, внешних деталей жизни «маленьких людей» исчезает живая душа, а действуют не люди, а куклы с «мёртвыми душами».
Этот необычный, подхватывающий пушкинскую традицию подход к изображению «маленьких людей» отметила и современная Достоевскому критика. Оценивая роман «Бедные люди», В. Н. Майков писал: «Манера Достоевского в высшей степени оригинальна, и его меньше чем кого-либо можно назвать подражателем Гоголя… Гоголь – поэт по преимуществу социальный, а Достоевский – по преимуществу психологический. Для одного индивидуум важен как представитель известного общества или известного круга; для другого самое общество интересно по влиянию его на личность индивидуума».
Оказалось, что не безличен «маленький человек», а скорее наоборот: со страниц «Бедных людей» встала во весь рост противоречивая, «усиленно сознающая себя личность». Есть в ней немало добрых, симпатических сторон. Бедные люди, например, глубоко отзывчивы на чужое несчастье, на чужую боль. Благодаря этой душевной чуткости, в письмах Макара Алексеевича и Вареньки воскресают судьбы многих несчастных людей: тут и семья чиновника Горшкова, живущая в комнате, где даже «чижики мрут», и драматическая история студента Покровского с беззаветно любящим его пьяницей отцом. «Многогеройность» романа по-своему отражает душевную широту и щедрость «маленьких людей».
И всё-таки мысль Достоевского далека от сердечного умиления своими героями. Открытие новой манеры изображения человека изнутри, в форме исповеди, было одновременно и открытием несравненно более глубокого драматического содержания. Оказалось, что «маленький человек» представляется бессловесным и забитым, если наблюдать за ним со стороны. А на самом-то деле душа его безмерно сложна и трагически противоречива – и прежде всего потому, что он наделён обострённым сознанием собственного я, собственной личности. «Маленький человек» – обидчивый человек, чутко откликающийся на любое унижение его достоинства. В отличие от гоголевского Башмачкина, Девушкин Достоевского уязвлён не столько бедностью, сколько амбицией – болезненной гордостью. Беда его не в том, что он беднее прочих, а в том, что он чувствует себя «хуже» прочих. Он очень озабочен тем, как на него смотрят те, кто «наверху»: что о нём говорят, как о нём думают. «Чужое мнение» начинает руководить всеми его поступками. Вместо того чтобы оставаться самим собой и развивать данные ему от Бога способности, Макар хлопочет о том, чтобы «стушеваться». И новая шинель ему нужна не для себя самого: он при его скудных средствах и в старой бы шинели походил. Но ведь они, все, кто выше его на общественной лестнице, в том числе и писатели, «пасквилянты неприличные», тут же пальцем на него будут показывать, «что вот, дескать, он какой неказистый». Для «других» Макар и ест, и пьёт, и одевается: «чаю не пить как-то стыдно... ради чужих и пьёшь... для вида, для тона».
В самом начале романа Достоевский отсылает читателей к известной христианской заповеди: «Говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды» (Мф., 6, 25).. На первый взгляд, Макар Девушкин – весь душа, причём, душа открытая, обнажённая. Но чем глубже погружаешься в чтение романа, тем более ужасаешься, как эта душа изранена и как замутнены чистые источники её. Помрачённый гордыней герой живёт и действует вопреки заповеди Спасителя: «Ведь для людей и в шинели ходишь, да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги в таком случае... нужны мне для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах и то и другое пропало».
Та же гордыня губит в конечном счёте и любовь Макара к Вареньке. Выступая по отношению к ней в качестве благодетеля, он очень озабочен тем, как ответит ему любимая за его добро. «Чего вам недостаёт у нас? Мы на вас не нарадуемся, вы нас любите – так и живите там смирненько…» «Блажь, блажь, Варенька, просто блажь! Оставь вас так, так вы там головкой своей и чего-чего не передумаете. И то не так и это не так! А я вижу теперь что это всё блажь. Да чего же вам недостаёт у нас, маточка, вы только скажите! Вас любят, вы нас любите, мы все довольны и счастливы – чего же более?» Нарушается другая евангельская заповедь: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах, чтобы прославляли их люди» (Мф., 6, 2).. Сам того не подозревая, Макар становится тираном – и Варенька бежит от его благодеяний: «…И всё то, чем вы хотели доставить мне удовольствие, обратилось теперь в горе для меня и оставило по себе одно бесполезное сожаление».
Судя по «Бедным людям», Достоевский ещё до сближения с Белинским и Петрашевским не только знаком с учением утопических социалистов, но и спорит с ними. Многие из них полагали, что зло мира заключается в материальном неравенстве. Если нравственно перевоспитать и убедить богатых, чтобы они поделились с бедными частью своих благ, – на земле водворится «царство правды», «мировая гармония». Достоевский сомневается в этом. Он показывает, что зло в человеке лежит глубже, чем думают социалисты. Оно заключено в помрачённой гордыней и тщеславием природе человека. Равенство материальных благ через «благодеяние» не только не смягчит отношений между людьми, а скорее даст обратные результаты.
В романе Достоевского есть глубокий философский подтекст. Речь в нем идёт не только о бедном чиновнике, но и о «бедном человечестве». В бедных слоях лишь нагляднее проступает болезнь, свойственная современной цивилизации. Критики не уловили этой мысли Достоевского «Бедные люди» уже в первых критических интерпретациях Белинского и Майкова были рассмотрены как социально-психологический роман. Различие заключалось лишь в том, что Белинский сделал акцент на социально-обличительном его потенциале, а Майков – на психологическом. Эти критические отклики оказали решающее влияние на осмысление первого опыта Достоевского в отечественной науке, которая, развивая основные положения Белинского и Майкова, как правило, игнорировала заключённое в этом романе, идеологическое содержание.
Как отметила В. Е. Ветловская, «Бедные люди» наряду с социально-психологической тематикой содержат идеологический подтекст: Достоевский вступает в полемику с отвлечёнными идеями утопических социалистов, подвергая сомнению главное положение их теории. Каждый фрагмент романа – художественный эксперимент, в котором автор на судьбах героев показывает нежизнеспособность, утопизм идеи «спасительного благодеяния». Так в «Бедных людях» созревает идейно-эстетическое зерно будущего идеологического романа.
От изображения среды, от анализа социальных обстоятельств, накладывающих свою печать на характер «маленького человека», Достоевский всё решительнее уходит в исследование противоречий человеческой природы, реализуя свою «программу», сформулированную в письме к брату Михаилу: «Человек есть тайна. Её надо разгадать, ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
