«Сегодняшние капиталисты привозят с собой не столько технологическую культуру, сколько мировоззренческую, что, несомненно, угрожает самобытности русского народа»
Сергей Федорович Шарапов
Сопоставляя различия государственной, экономической и общественной сфер Запада и России, Сергей Федорович Шарапов рассматривал их не как политолог, не как публицист, и даже не как ученый экономист, но как цивилизатор. Цивилизаторский взгляд, за какое бы дело Шарапову не приходилось браться, являлся для него главным. Именно об этом, с предельной откровенностью, Сергей Федорович и писал в трактате «Бумажный рубль»: «Думаю, что мне посчастливилось, исходя из основ этого учения, данных Киреевским, Хомяковым, Аксаковым, Самариным, Данилевским, и пользуясь строго научными приёмами школы, посильно пополнить это учение» [1]. Говоря же об учении самих славянофилов, нужно отметить, что они также не являлись аналитиками или политологами в современном понимании. Через всё учение славянофилов красной строкой проходила линия проповеди, о необходимости возвращения к святоотеческим основаниям в жизни Церкви, и к старорусским основаниям в жизни государства и народа. В самом широком понимании этого слова, славянофилы являлись цивилизаторами, а потому, и С.Ф. Шарапов со всей неизбежностью был таковым. Главное же его отличие от своих учителей, которые являлись более теоретиками, состояло в том, что С.Ф. Шарапов был практиком, был бойцом. За какое бы дело Шарапов не брался, он желал изменить ситуацию немедленно, в тот же час, тем более, что необходимость в этих изменениях была кричащей. Решительность же Шарапова оправдывалась еще и тем, что, быть может, он один отчетливее других видел, что локомотив России несётся в пропасть, и спасти его от гибели может не корректировка маршрута, и даже не остановка на промежуточной станции, но кардинальный и необратимый разворот от ценностей Запада, к ценностям Святой Руси.
Начало пути: возвращение «блудного сына»
«С.Ф. Шарапов родился в 1855 году в дворянской семье, владевшей небольшим поместьем Сосновка Вяземского уезда Смоленской губернии. Образование получил во 2-й Московской военной гимназии, а затем в Николаевском инженерном училище. Еще в гимназии Шарапов столкнулся с духом космополитизма и пренебрежением отечественными порядками, которые пронизывали большую часть дворянского общества. Недоросли первого сословия воспитывались преимущественно на западных понятиях и авторитетах. Первое, что они читали, вспоминал Шарапов, – это Майн Рид, Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Диккенс, Жюль Верн, Масэ, Гумбольт, Шлейден, Льюис, Брэм. Русских авторов читали меньше, и были это чаще всего нигилисты: Помяловский, Решетников, Некрасов, меньше Писемский, Тургенев и Лермонтов, еще меньше Лев Толстой и Пушкин.
Позднее круг чтения расширялся опять же за счет иностранных авторов – Дж. Ст. Милля, Бокля, Дрэпера, Бюхнера, Вундта, также Писарева, Добролюбова, Чернышевского. Считалось вполне нормальным и даже признаком хорошего тона читать запрещенные книги нигилистов, например Герцена, Чернышевского, Берви-Флеровского. Как рассказывал Шарапов, нередко было, когда воспитатели собирали учеников в кружок и прочитывали с пространным толкованием “Что делать?” Чернышевского и “Азбуку социальных наук” Берви-Флеровского. Книги удивительно толстые и скучные, вызывающие у многих “благоговейную” зевоту. В высшей школе уже читали Маркса, Огюста Конта, Лассаля и других социалистических авторов, которых считали венцом прогресса.
“В результате такого чтения и воспитания, – писал Шарапов, – при переходе в высшие школы мы (дворяне – О.П.) были сплошь материалистами по верованиям (мы „верили“ в атомы и во все, что хотите) и величайшими идеалистами по характеру. „Наука“ была нашею религией, и если бы было можно петь ей молебны и ставить свечи, мы бы их ставили; если бы нужно было идти за нее на муки, мы бы шли… Религия „старая“, „попы“ были предметом самой горячей ненависти именно потому, что мы были религиозны до фанатизма, но по другой, по новой вере. „Батюшка“ читая свои уроки сквозь сон, словно сам понимал, что это одна формальность, и на экзамене ставил отличные оценки. Но нравственно мы все же были крепки и высоки. Чернышевский и Писарев тоже ведь учили „добродетели“ и проповедовали „доблесть“. Этой доблести, особой, юной, высокой и беспредметной доблести, был запас огромный. Мы были готовы умирать за понятия, точнее, за слова, смысл которых для нас был темен» [2].
После окончания Николаевского инженерного училища, Шарапов в 1875 году отправился на Балканы добровольцем, где принимал участие в боевых действиях. Там он был арестован австро-венгерскими властями, которые, после года пребывание добровольца под стражей, депортировали его в Италию. Именно это вынужденное пребывание на чужбине и привело Шарапове к радикальной смене своих взглядов. В воспоминаниях С.К. Эфрона о своем друге, эта перемена была описана в трагикомическом, хотя, одновременно с тем, возвышенном ключе:
«Из гостиницы, где я простоял двое суток по одной лире, я переехал в «Albergo della mare», нечто вроде ночлежного дома, и поместился в комнате с четырьмя койками за пятьдесят сантимов в сутки. Две койки пустовало, третью занимал прозаик, драматург и поэт, синьор Пассамонте, необыкновенно почтенный старец, лет семидесяти, весь седой, с огромной бородой, истинно-библейская фигура пророка. Занимался пророк поэзией и почти беспрерывно писал о