Поэт Геннадий Попов состоялся в Орле.
Для тех, кто не понял: в Орле пожили или хотя бы погостевали, и много или мало понаработали Карамзин, Жуковский, Глинка, Пушкин, Гоголь, Дуров, Киреевский, Тютчев, Данилевский, Якушкин, Тургенев, Короленко, Успенский, Писарев, Толстой, Фет, Апухтин, Жемчужников, Лесков, Чехов, Вилинская-Вовчок, Андреев, Зайцев, Бальмонт, Бунин, Чудинов, Есенин, Городецкий, Пришвин, Крюков, Новиков, Фатьянов, Проскурин. Кажется, здесь не побывал только Горький, хотя памятная стела с барельефом и ему поставлена.
Так вот, поэт Геннадий Попов состоялся в Орле.
Невеликий, но столь исторически значимый областной центр юго-западной России, поставленный в шестнадцатом веке как заслон от работорговцев и фонарь просвещения, в наше бесцельно-бесконечно реформенное время начал сдаваться экономически, угасать промыслами, исходить населением, как и большинство русских городов, вдруг почему-то потерявших свою нужность. Экономика потянула ко дну социалку, и власти первым делом начали выгадывать на изящных искусствах. Хотя ещё какой-то десяток-другой лет назад волей читающего губернатора Строева город Орёл геройски удерживал оборону от нагрянувшего на страну хамства, но настигла культурная слабость и его. Его - с таким-то имённо-именитым прошлым, с каковым вполне, казалось бы, подобно Венеции, Кордове или Базелю, возможно гордо нести голову, даже и не создавая более ничего нового.
Но только дело как раз в том, что эта пресловутая возможность «неделанья нового» в искусстве не просто заблуждение, а заблуждение убийственное. Ведь искусство -плодотворная, плодотворящая жизнь разума и психики человека-человечества, то есть - существование разума и психики в росте, в развитии. И потому жизнь искусства возможна только в динамике, в непрестанном самосовершенствовании, в волевой устремлённости к идеалу. По Вл. Соловьёву: «...вся история мира и человечества есть лишь постепенное воплощение идеалов и преобразование худшей действительности в лучшую.... Особое значение имеет понятие идеала в области чистого искусства, имеющего своею задачей воплощение идей в чувственных формах, т.е. создание конкретных идеалов». Потому всякая приостановка, осечение, даже самое краткое замедление этой устремлённости в совершенство есть нарушение законов мироздания, грех.
История мира и человечества есть лишь постепенное воплощение идеалов. Постепенное... потому приостановка... есть грех.
В Орле пожили, погостевали, понаработали.... И, вот, каково же теперь вступать в эту литературную эстафету после Жуковского, Фета, Апухтина, Бунина, Городецкого и Фатьянова? Каково же после них, в продолжение им, и, главное, в сравнении с ними создавать в Орле конкретные идеалы? Но ведь и осечение преобразования худшей действительности в лучшую - нарушение законов мироздания.
Потому только с ясным пониманием, что твоё творчество дело не совсем твоё, только с самым жёстким, до тоски, осознанием, что твоё личное вхождение в русскую литературу есть не твоё личное, интимно самосудительное, а общенациональное противостояние греху, только так можно и нужно замахиваться на продолжение создания идеалов вслед за пожившими и понаработавшими.
Геннадий Попов, «На могиле Полонского»:
Забрёл сюда случайно, брат,
От разных мыслей невесёлых.
Стою, невольно виноват,
Средь листьев, ветром принесённых.
Валам Рязанского кремля
К лицу некошеные травы.
Внимает древняя земля
Речам пленительной отравы.
В краю задумчивой Оки
С берёз слетает разноцветье.
Петляет след моей строки.
Витает дух былых столетий.
Осенний день берёт разгон...
За реку на луга и чащи
Слетает колокольный звон
Церквей - поющих и молчащих.
Вот это «брат» проскочившее от искреннего сердца, соскочившее в сердцах от разных мыслей невесёлых, «брат» в духе столетий - это и есть то самое выскочившее признание, что твоё интимное творчество не совсем твоё личное дело. Это самооткрытие и самопризнание, что жизнь человеческого сознания неостановима, потому как сейчас и здесь, теперь уже тобою она неосеклась, продолжилась воплощением идеалов. «Брат»? Конечно же «брат»! - брат Афанасий Фет, брат Николай Апухтин, брат Алексей Константинович Толстой. Это собратство предшественникам, собратство с ними по духу, по русскому лирическому духу - тональностью изложения тем, мелодикой рисования картин, ритмами размышлений и суждений. Всем читающим Геннадия Попова неоспоримо чувственна незамедляемость при смене поколений русских поэтов, непрерывность создания конкретных идеалов, неостановимость родства русского лиризма.
Геннадий Попов:
Нежный флёр на деревьях, кустах,
Просветлённая даль не видна.
Стынут краски на белых холстах.
Замирают слова на устах.
Тишина.
И откуда такая напасть:
Убелённых деревьев стена,
Хрупким панцирем скрытая страсть
В небо мглистое тщится упасть.
Тишина.
Может стылая сила корней
Для зимы и мала, и смешна?
Нет опоры на свете верней,
Чем родная земля, а над ней -
Тишина.
Побелели поля и дома.
Но природа ни в чём не грешна:
Неповинна в тревоге зима.
Иней выпал, и прячется тьма.
Тишина.
Русская лирика - прямое касание души к душе, касание и сложение безсловное, надсмысловое, в тишине. А литература же и есть это прямое - сквозь времена и через расстояния - прямоличное общение писателя и читателя: понятие «аудитории» в словесном искусстве условность, ведь чтение всегда акт интимный, сочувственный и сокровенный. И потому в нашей литературе не самое важное, о чём внешний разговор, не столь принципиально, в какие сферы воспаряют вокабулы и какие цели преследуют термины. В русской литературе всего важнее сердечная схожесть, исповедальное резонирование собеседующих, равность внутреннего состояния пишущего стихи и читающего, братство рапсода и ему внимающего. Притом, русская литература по природному своему целомудрию защищает лирику особой высотой культуры подачи - классичностью. Ведь только классицизм своей стильной эмоциональной сдержанностью, строгой элегантностью, изысканной серьёзностью позволяет закрывать, уберегать лирику от атакующего мир хамства.
Геннадий Попов:
На подоконнике - цветы -
земное чудо среди стужи.
Луна с небесной высоты
глянцует ледяные лужи.
Морозный ветер, чист и свеж,
Шумит последнею листвою...
А звёзды будущих надежд
сжигают сумрак надо мною.
Листаешь страницу за страницей - эмоциональная сдержанность, элегантная серьёзность, негромкая строгость точности...
Геннадий Попов:
...красе твоих морозных глаз,
причёске этой цвета колоса
я мог бы спеть негромким голосом,
не выбирая робких фраз.
Классицизм формотворчества у Попова есть результат сложения, конгруэнтгости, совокупления среды историчной поэтичности Орла и натуры, физики автора. Ведь Попов в иной своей, во внелитературной жизни - в полноте состоявшийся инженер, карьерно реализовавшийся организатор производства. А что значило в СССР стать главным инженером высокотехнологичного предприятия?! Тут никакая родословная не в помощь, тут характеристика личности, и, прежде всего, её системного мышления - искусства абстрагироваться от частностей, которые кажутся разрозненными, уяснения их подлинной природы, и выявления глубинных связей фактов, закономерностей событий. Умение видеть целостностно многоаспектность.
Масштабность, обоснованность, законность и рациональность логики, культура анализа - эта изначальная, самородная системность поповского мышления в лёгкой словарной красоте просто идеально вложилась в самый центр, в мейнстрим русской литературной традиции, в область «чистого искусства, имеющего своею задачей воплощение идей в чувственных формах, т.е. создание конкретных идеалов». Внешняя образованность и природный характер у Геннадия Попова сладились классичностью воплощения вечного в новом. Его стихи не провокативны, не игривы, не злободневны. В них нет ни эпатажного хлёста, ни импрессионистского брызга, ни социального надрыва. Они искренне рекут о глубинных связях и закономерностях мира. Но, при всей головной проработанности, просчитанной словесной экономии и метафорной бережливости, при всей волевой ревизионности в материализации чувств, поэзия Попова дышит искренностью: в каждой его строфе присутствие вдохновенности несомненно. Настоящей, истинной, метафизической вдохновенности, что возводит поэзию за пределы эстетики, наполняя прозрением и пророчеством, тем, что задолго, за годы до братопредательских майданов вопрошает:
Кто со мной в стане?
Кто со мной в стае?
Стан - что воспрянет.
Стая - что стает.
Стан - что восстанет
За правду на всех.
Стая - что станет
Как мартовский снег.
Эхо в тумане -
Бочка пустая.
Братья-славяне,
В стане иль в стае?
............
Не наша ли слава
Веками проверена?
Плачь, Ярославна,
О славе потерянной.
В стане иль в стае?.. Самострогая академичность, высокая книжность Геннадия Попова не просто сводит, а роднит, братует его со всеми, кто каких-то пятьдесят-сто-стопятьдесят лет назад влюблено кружил тёмноночными орловскими проулками, кормил уток с набережной Оки, обнажал голову на воскресные звоны Троице-Васильевской церкви, кто ветряными сентябрями бродил по глубоко посечённым оврагами холмам. Вслушайтесь, как близко, родственно, одностанно принципиальнейшему классицисту Ивану Бунину - и не только по теме, по картинке, но именно ритмом, мелодией, тоном, тональностью -
Геннадий Попов:
Кабаньи тропы вышли на усадьбы,
речушка на безлюдье заросла...
Уносит ветер лай собачей свадьбы.
Рассохлась лопасть старого весла.
То тут, то там - забытые поделки.
Иду один с охотничьим ружьём.
Здесь нет живых в бесшумной перестрелке
со временем под ветром и дождём.
Да, в Орле, где пожили-поработали Жуковский, Тютчев, Фет, Апухтин, Жемчужников, Бальмонт, Бунин, Городецкий, Фатьянов, состоялся и поэт Геннадий Попов. И состоялся не в неофитской революционной пошлости, не в маргинальном хунвэйбинстве «свержений с корабля», а сделал, сотворил своё собственное и неоднодневное имя в освоении традиции, не побоясь неизбежности сравнений. Он застолбился в русской литературе упорным, умным, самообразовательным трудом, тончайшей ремесленной вышлифовкой данного Богом таланта в стильный, эмоционально сдержанный, элегантно строгий, изысканно серьёзный классицизм. С ясным, до тоски, пониманием, с жёстким осознанием, что талант даётся не в личное дело или, тем паче, в игрование, а в общенациональное противостояние греху, выдаётся на непресекаемое преобразование худшей действительности в лучшую, на незамедляемость продолжения создания идеалов.
Геннадий Попов:
Закованы наглухо Орлика воды...
В кольчугу молчанья, в январские льды.
Бегу от себя и лукавой свободы,
И время мои заметает следы.
Огнистый закат остывающим краем
Багрово стекает, сходя на покой.
Мы порознь сегодня душой замерзаем,
А небо пылает над стылой рекой.
Призывно запели округ колокольни,
Вечерней молитвой спасается Русь.
Как долго брести нам путями окольными
С молитвой и песней, где радость и грусть?
Прошли-отгорели восходы, закаты,
Безглазая ночь улеглась за окном.
Судьба непроглядна, и нет виноватых,
Что всё так загадочно в мире земном.
И я не узнаю до тайного срока,
Что скрыто сейчас в отрешённой ночи,
О чём поутру прострекочет сорока,
О чём даже друг в судный час промолчит.
