Фото: РИА Новости
При всей огромности и беспредельности времён, их страшной краткости в судьбе человека, его жизнь была отмечена любовью нескольких поколений. Да, любовью. По-другому не назовёшь. Тут дело в русском чувстве. Это не означает, что оно лучше чего-то другого. Так, слава Богу, уж устроен мир. Гармония всегда одна. Но она меняется во времени и пространстве. Таков ритм всего на свете. Это, по Георгию Ивáнову, «сияющее дуновенье божественного ветерка».
Давным-давно Юрий Казаков писал: «Коротко в России лето, но всегда, когда ждёшь его, предвкушаешь - таким бесконечным, жарким, светоносным кажется оно, а придёт - то погода никак не налаживается, то холода, то циклоны, ветры... Мелькнёт, и нет - это Пушкин заметил - оттого и грусть».
Кто-то подумает: да, Казаков замечательно писал о природе, но проза его как-то облегчена, якобы беспроблемна и бесконфликтна. Иван Бунин, которого обожал Казаков, однажды заметил: «Что значит природа? Всякое движение в природе есть движение нашей души, и наоборот».
Георгий Адамович, замечательный литературный критик и поэт, одна из самых значимых фигур эмигрантского мира 20-70-х гг. прошлого века, так писал Казакову в конце шестидесятых: «Как бывает изредка в настоящей невыдуманной литературе на трёх страничках всё сказано, больше дословного содержания, и нечего добавить». Это точно объемлет всё то, что было сделано Казаковым в русском художественном повествовании.
Друг Казакова, и сам превосходный писатель, Виктор Конецкий в свои поздние годы заметил, что самые значительные русские прозаики второй половины ХХ века - Виктор Курочкин и Юрий Казаков. Только у Курочкина стихии пронизаны светом, а у Казакова они по большей части мрачны и горьки.
В декабре 1965 г. Казаков, уже известный и признанный художник, писал в автобиографии: «Родился я в Москве в 1927 году в семье рабочего. Отец и мать мои - бывшие крестьяне, выходцы из Смоленской губернии. В роду нашем, насколько мне известно, не было ни одного образованного человека, хотя талантливы были многие. Таким образом, я - первый человек в нашей родне, занимающийся литературным трудом».
«Писателем я стал поздно. Перед тем как начать писать, я долго увлекался музыкой». Казаков окончил музыкальное училище им. Гнесиных по классу контрабаса. После этого три года играл в симфонических и джазовых оркестрах. «Но где-то между 1953 и 1954 годами стал всё чаще подумывать о себе как о будущем писателе. <...> Я страстно хотел увидеть свою фамилию напечатанной в афише, в газете или в журнале. Тяга к писательству всё-таки пересилила». В 1953 году он напечатал несколько очерков в газете «Советский спорт» и поступил в Литературный институт им. А.М. Горького. Его рассказы стали нечасто появляться с 1954-го - и до последних лет жизни - в журналах «Москва», «Молодая гвардия», «Знамя» «Крестьянка», «Огонёк», «Наш современник», в знаменитом сборнике «Тарусские страницы», в «Литературной газете» и «Комсомольской правде». В начале 60-х гг. вышел его замечательный «Северный дневник». Рассказы «о детях и для детей», а среди них такие шедевры, как «Тэдди», «Никишкины тайны», «Песни леса», публиковались в самых популярных детских журналах.
Его рассказы и очерки вошли в «Северный дневник», другие работы составляют два не очень больших тома. Печатался писатель редко. А самой пространной его литературной работой был перевод трилогии известного казахского писателя А. Нурпеисова «Кровь и пот». Это была превосходная работа Казакова, которая, кроме всего прочего, принесла ему материальную независимость и возможность приобрести дом в Абрамцеве, где прошли последние годы жизни.
Кроме этого перевода Казакова на протяжении почти трёх десятилетий печатали довольно скудно. Он - пример не мало пишущего и мало печатающегося автора, а редкий случай в нашей литературе взыскательности и честности. А потому небольшие книги Казакова всегда были для просвещённой читательской публики событием. И уже довольно давно ясно, что это - русская классика.
Рассказы Казакова были подтверждением явления «большого стиля» в русской словесности той поры. Ибо в них высокая традиционность русской психологической прозы от Пушкина, Лермонтова до Чехова, Бунина, Пришвина соседствовала с удивительно новой музыкальностью, «модерностью», художественной фактурностью в довольно непривычных и «простоватых» конфликтах. Не считая ранних опытов, новеллистика Казакова не несёт в себе подражательности. Он обожал русских литературных гигантов, но откровением для него стало повествовательное искусство Ивана Бунина, которого он открыл для себя в середине пятидесятых. Слава богу, что восторженная влюблённость в Бунина не привела тогда молодого писателя к зависимости и подражанию. Всё в сочинениях Казакова - своё, только ему принадлежащее, определяемое по звуку, тону, ритму. Эти же свойства присущи его очеркам и «Северному дневнику». Так по-русски в те времена уже давно не писали. Вот почему к нему с неподдельным интересом отнеслись литераторы русской эмиграции. А среди них Борис Зайцев и Георгий Адамович, который писал в Россию Казакову в январе 1968 года: «Какой-то «восторженно-печальный» и вместе с тем радостный вздох освобождения от теорий, от выдумок; чувство, что в жизни, во всех её таинственных повседневных мелочах есть нечто, от теорий ускользающее, и перед чем они бессильны».
Многие до сих пор считают, что Казаков весьма преуспел в изображении северной и среднерусской природы. Это смешно, так как в каждой вещи автора прежде всего присутствуют люди, захваченные различным страстями и обретшие некие смыслы, вглядываясь в безмерность материального мира природы и её красоты. Иронически это осознавал и сам автор: «Да, так, видно, и суждено умереть рассказчиком». И другое ещё, очень важное: «Пусть до меня писали Толстой и Чехов, но это написал я. Это другое. Пусть у меня хуже, но всё-таки и у меня здорово. И ничего ещё не известно, хуже там или не хуже. Пусть попробует кто-нибудь как я! <...> Когда он (писатель. - В.С.) вдруг вспоминает, написав особенно сильную страницу, что сначала было Слово и Слово было Бог!». Обо всём этом и многом другом Казаков высказался в интервью журналу «Вопросы литературы» (1979, № 2).
Бóльшая часть рассказов Казакова - без всяких преувеличений - шедевры русской словесности. По-другому нельзя назвать такие вещи, как «На полустанке», «Некрасивая», «Странник», «Арктур - гончий пес», «Трали-вали», «Запах хлеба», «Вон бежит собака!», «Осень в дубовых лесах», «Адам и Ева», «Плачу и рыдаю», «Проклятый Север», «Свечечка», «Во сне ты горько плакал». Вот начало и конец небольшого рассказа «Поморка» (1957): «В сентябре на Белом море темнеет рано, сумерки коротки, а ночи аспидно-черны и холодны. Вырвется иногда перед закатом солнце из облаков, бросит последний угасающий луч на море, на холмистый берег, жёлто отразится в окошках высоких изб и тут же побагровеет, сплющится, уйдёт в воду. <...> Ветер холодеет, небо темнеет, заря окрашивается в винный цвет, воздух делается прозрачней, смугло румянеют избы наверху, а на востоке загораются редкие бледные звёзды. Скоро совсем смеркнется, а Марфа всё будет стоять, положив старчески-сизые руки на плетень, и смотреть на море, пока не погаснет последний мглистый отблеск зари». Какова сила! Какая магия естественности! И как сейчас бы сказали, какая смысловая полифония!
Чуть позже появился посвящённый К.Г. Паустовскому рассказ «Манька» - весь пронизанный томлением души человеческой. Герои Казакова - абсолютная часть природы, природы странной и неведомой. Об этом когда-то писал художник Василий Кандинский. Он совсем молодой путешествовал по Северу, зашёл в одну избу и почувствовал себя будто «внутри картины».
«Арктур - гончий пёс», посвящённый памяти М.М. Пришвина, вовсе не история слепого пса. Это вещь о человеке, горе и героизме. Могучее, редкостное создание. А как жутко странна героиня рассказа «Запах хлеба!» - истории о том, как народ становится населением.
Каждый из этих рассказов - история драм и трагедий, горьких догадок о небывалости мира, усиленной его красотой.
Две последние вещи Казакова - «Свечечка» и «Во сне ты горько плакал» - особое симфоническое и картинное изображение души человеческой. Особенно детской души.
Русский Север - это мир, созданный Казаковым, мир прекрасный и горестный - «Север не отпускал меня». До Казакова о Севере писали значительнейшие русские художники - Константин Случевский, Михаил Пришвин, Иван Шмелёв, Павел Муратов, Николай Клюев, Борис Шергин, Степан Писахов и многие замечательные люди. Автор сам признавался в «Литературной газете» (1973): «Северный дневник» - книга для меня несколько необычная. И потому, что писалась она больше десяти лет, и потому, что составляют её очерки.
Впервые на Белое море я попал в 1956 году. Полтора месяца шёл я побережьем, от деревни к деревне (а они друг от друга километрах в сорока-пятидесяти), где пешком, а где на карбасах и мотоботах». И родился в «Северном дневнике» и очерках этой поры небывалый многоликий русский мир северной страны нашей.
Можно ещё много писать о гениальном русском художнике, о мире дальнем и близком, который он нам открыл. Давно нет на земле Юрия Казакова. Но есть, по слову Георгия Иванова, вечная
...тишина и слава
весны, заката, облаков.
http://www.lgz.ru/article/-30-31-6608-2-08-2017/pravednik-russkogo-slova/
