Когда мы задумываемся о причинах крушения Российской Империи, перед нами неизбежно встаёт тяжёлый вопрос: почему Церковь, призванная быть «столпом и утверждением истины» (1 Тим. 3:15), не смогла стать той нравственной силой, которая удержала бы народ от сползания в революционную пропасть? Почему её голос, веками формировавший душу народа, к началу XX века оказался так слаб, что его заглушили пропаганда социалистов и лозунги атеистов?
Ответ на этот вопрос не лежит на поверхности. Это не было следствием чьей-то одной злой воли. Это был итог многовекового, системного кризиса, который, как тяжёлая болезнь, подтачивал духовный организм Церкви изнутри. Чтобы понять, что произошло, нам нужно честно, без гнева и пристрастия, проследить основные вехи этого пути.
1. Истоки: победа «иосифлян» и нарушение духовного равновесия. Духовная драма началась задолго до Петра I — в знаменитом споре «иосифлян» и «нестяжателей» на рубеже XV-XVI веков. Преподобный Нил Сорский и его последователи призывали к нестяжанию, к уходу от мирской суеты ради внутреннего духовного делания, умной молитвы и созерцания. Преподобный Иосиф Волоцкий, напротив, настаивал на активном социальном служении Церкви, на необходимости крепких монастырей как центров благотворительности и просвещения, на тесном союзе с государственной властью ради защиты веры от ересей.
По сути, это был спор о самом пути спасения: путь внутреннего преображения или путь внешнего устроения. Оба служения были необходимы, в этом и должна была заключаться симфония — не в победе одного над другим, а в их гармоничном сочетании. Трагедия в том, что эта симфония была нарушена. Победило «иосифлянство», и победило, к несчастью, в однобоком, гипертрофированном виде. Церковь всё больше стала сосредотачиваться на внешнем: на строительстве, на администрировании, на политическом союзе с государством. А внутреннее делание, умная молитва, духовничество, которое питало бы народ живым опытом богообщения, — отошло на второй план, стало уделом одиночек. Так была заложена мина замедленного действия, которая взорвалась спустя столетия.
2. Юридическое закрепощение: упразднение Патриаршества. Завершил этот процесс Пётр I. Его реформа церковного управления стала, пожалуй, самым сильным ударом по духовной самостоятельности Церкви. В 1721 году он упразднил Патриаршество и заменил его Святейшим Синодом — коллегиальным органом, который фактически был одним из министерств. Во главе Синода стоял обер-прокурор — светский чиновник, «око государево».
Это было прямое и грубое нарушение 34-го Апостольского правила. Император, по сути, становился верховным судьей в церковных делах, фактически возглавив её административное управление. Прекратилась практика созыва Поместных Соборов. Церковь, как институт, лишилась своего живого голоса, своей канонической главы, своей соборности. Из соработницы государства в деле спасения она была поставлена в положение подчинённого ведомства.
3. Нищета и сословная замкнутость. Экономическое положение духовенства было катастрофическим. После секуляризации церковных земель при Екатерине II Церковь лишилась материальной независимости. К началу XX века около половины приходских священников вовсе не получали государственного жалованья, а среди тех, кто его имел, размер окладов часто оставался ниже прожиточного минимума. Священники были вынуждены жить за счёт платы за требы — крестины, венчания, отпевания.
Можно ли представить, чтобы пастырь, вынужденный торговаться с прихожанином за каждую копейку, был для него непререкаемым нравственным авторитетом? Крестьянин видел в нём не отца, а «попа-кормильца», который живёт за его счёт. Эта зависимость унижала священство и озлобляла паству.
Вдобавок духовенство было замкнутым сословием. Дети священников, видя беспросветную нищету и униженное положение своих отцов, массами отказывались идти по их стопам. Из 50 семинаристов священный сан принимали лишь двое или трое. Лучшие умы уходили из Церкви, пополняя собой ряды той самой интеллигенции, которая потом будет рушить Империю.
4. Бюрократизация и формализм: потеря дерзновения. Синодальная система породила страшную болезнь — канцелярщину в Церкви. Епископов переводили с кафедры на кафедру каждые два-три года, как губернаторов. Они не успевали стать отцами для своей паствы, они были администраторами, отчитывающимися перед Петербургом. Приходские священники были задавлены формальной отчётностью. Главным показателем их работы стали не живые души, приведённые ко Христу, а количество исповедей и причастий, аккуратно записанных в ведомостях. Вместо живого пастырского слова — формальный отчёт. Как метко заметил один церковный историк, «суть Евангелия — покаяние и Царство Небесное — ушла на второй план, вытесненная формальной обрядностью и обслуживанием государственных интересов».
Но главная трагедия была не в отсутствии свободы, а в том, что многие иерархи и пастыри разучились пользоваться той свободой, которая у них была. Им никто не мешал проповедовать Христа распятого и воскресшего. Им не запрещали обличать грехи общества. Но огненная ревность древних святителей угасла в сердцах их преемников. Святитель Филипп Московский, движимый Духом Святым, бесстрашно обличал беззакония опричнины перед лицом самого Царя Иоанна Грозного — и это был подлинный голос Церкви, её пророческое служение. Но при этом и Царь действовал не по личному произволу: опричнина была для него тяжким крестом, трагической, но необходимой мерой по сокрушению боярской крамолы, угрожавшей самому бытию Богоданного Царства. В этой трагической симфонии оба — и святитель, и Царь — до конца стояли в своей правде перед Богом.
Эта святая ревность, способная и обличать, и понимать крест Царского служения, в значительной мере оскудела в церковной среде к XIX веку. Святитель Игнатий (Брянчанинов) с болью писал о современном ему духовенстве, видя в нём «недостаток Духа», потерю живой связи с Богом, подмену аскетического подвига внешней исправностью. Административное исполнительство вытеснило горение духа.
5. Отрыв от образованного общества. Именно разрыв между Церковью и образованным классом стал одной из главных трагедий. Дело было не в отсутствии достойных пастырей — они были, и немало, в том числе среди военного и морского духовенства, которое по своему нравственному уровню часто превосходило пасомых. Проблема была в том, что церковная проповедь, скованная цензурой и формализмом, не могла ответить на вызовы времени. Элита, терявшая живую веру и всё больше проникавшаяся идеями западного либерализма и материализма, искала не Христа, а оправдания своему отступничеству. И любые, даже навязанные государством полицейские функции, которые вынуждено было исполнять духовенство, она использовала как повод, чтобы презрительно третировать Церковь, клеймя её «жандармом в рясе». Так бездуховная элита формировала в обществе ложный, карикатурный образ Церкви, отталкивая от неё народ.
6. Трагическая нерешительность: 1905 год. Церковь сама остро осознавала свой кризис. Когда в 1905 году была объявлена свобода совести, внутри неё с огромной силой зазвучало требование реформ. Епископы, священники, церковная интеллигенция в один голос просили: восстановите Патриаршество, созовите Поместный Собор, освободите нас от мелочной опеки обер-прокурора, дайте нам дышать, дайте нам быть Церковью!
Вот здесь и проявилась во всей полноте трагедия Синодального периода. Государь Николай II, понимая необходимость перемен, в беседе с членами Святейшего Синода сам предложил им восстановить Патриаршество. И если они сочтут это благим, заявил он, то готов видеть Патриархом себя. Это был момент истины, предложение дара свободы и ответственности из рук Помазанника Божия. Но именно здесь и проявилась вся глубина нравственного кризиса. Иерархия, привыкшая за двести лет быть ведомой, оказалась не готова к свободе не только духовно, но и вполне практически: должность первенствующего члена Синода была предметом острой конкуренции, деля между собой власть и влияние, они уже не мыслили иного. Появление Патриарха, тем более в лице самого Государя, означало бы крушение устоявшегося порядка, лишало их и статуса, и привычных рычагов управления. И многие из них промолчали, движимые откровенно меркантильными интересами — боязнью потерять доходное место и высокое положение.
И на этом мрачном фоне ослепительным контрастом сияет другое событие — прославление преподобного Серафима Саровского в 1903 году. Синод противился канонизации, выдвигая формальные, бюрократические отговорки. И вновь потребовалось прямое вмешательство Государя, его твёрдая воля, чтобы свершилось это великое прославление. Помазанник Божий в данном случае услышал голос Божий и голос народа яснее, чем церковные администраторы. Он явил ту самую ревность, которую, казалось, утратила иерархия. Так, на фоне общего оскудения духа, царское служение воссияло ослепительным светом, став для нас навеки образом верности и любви.
Так духовная теплохладность, помноженная на грубый земной расчёт, парализовала волю церковного управления, в то время как Помазанник Божий явил пример живой, действенной веры. Церковь, так и не получившая возможности обновиться изнутри, встретила 1917 год в состоянии глубокого духовного и нравственного кризиса.
Заключение: Урок для будущего. Мы не можем судить наших предков. Они действовали в тех обстоятельствах, которые им достались. Но мы обязаны извлечь урок. Трагедия Синодального периода — это трагедия подмены живой, горячей веры — формальным обрядом; свободной симфонии Церкви и Царства — подчинением государственному контролю. Как только вера перестала быть личным, свободным выбором, а стала частью государственного механизма, она потеряла свою силу.
Сегодня наш идеал — не возврат к бюрократической системе 1905 года. Мы призваны стремиться к тому, что было задумано Богом: к подлинной симфонии, где Церковь и Царство не подавляют друг друга, а соработничают во имя Христа. Где Церковь вновь обретёт свой пророческий голос, не боящийся обличать неправду, а главной её заботой станет то, ради чего она существует: нравственное воспитание и спасение душ. А Царь станет её верным защитником и покровителем. Этот идеал требует не только политических изменений, но, в первую очередь, глубочайшего покаяния и духовного возрождения самого народа. И этот путь начинается с каждого из нас.
Юрий Владимирович Бычков, основатель Братства «За Русь Святую», Казань
Послесловие.
Важную тему поднимает наш автор Ю.В.Бычков. Отказ Священноначалия поддержать Императора в критические дни февраля-марта 1917 года – ключевое событие февральского государственного переворота. Найди в себе силы Святейший Синод пригласить Государя и задать ему вопросы о причинах отречения, история могла бы пойти иначе. Однако синодалы не то, что не нашли в себе силы, они не имели даже такого желания, поскольку считали отречение Царя выгодным для церковной корпорации.
Но всё-таки многие аспекты этой темы весьма сложны для понимания. К сожалению, к 1917 году в элите Империи сложился практически консенсус по поводу полезности отрешения Государя Николая Второго от власти (лишь немногие были против), поэтому факт отречения был воспринят с воодушевлением, в том числе подавляющим большинством епископата и духовенства. Но тут важно избежать крайностей.
Одну крайность предлагает доктор исторических наук М.А.Бабкин, автор целого ряда трудов, посвященных проблеме «отношений священства и царства». Он склонен обвинять «предателей в рясах» (практически весь епископат, особенно членов Святейшего Синода, многие из которых ныне прославлены в сонме священномучеников), и фактически их деканонизацию.
Вторая крайность возникла в эмиграции, где оказались многие февралисты, которые утверждали (и у них есть последователи из либеральных кругов), что во всём виноват … сам Царь. Вот если бы он передал власть либералам раньше, а не во время войны, тогда бы Россия мирно вошла «в семью европейских народов» и не было бы того ужасного кровопролития. Впрочем, глядя на сегодняшнее нравственное состояние европейской элиты, мы понимаем, почему у нас так не случилось.
Есть и третья крайность, во всём винить Синодальную систему, в эту крайность впадает частично автор статьи. Ведь Синодальная система – это довольно длительный период симфонии властей, и если мы его отвергаем, у нас не остаётся модели выстраивания церковно-государственных отношений. Синодальная система, конечно, имела свои изъяны, которых нужно избежать, но это – ценнейший опыт, который нужно изучать, чтобы внедрить в будущем.
Теперь о частностях.
Первое. Рассуждая о спорах иосифлян и нестяжателей, автор пишет: «Победило «иосифлянство», и победило, к несчастью, в однобоком, гипертрофированном виде. Церковь всё больше стала сосредотачиваться на внешнем: на строительстве, на администрировании, на политическом союзе с государством. А внутреннее делание, умная молитва, духовничество, которое питало бы народ живым опытом богообщения, — отошло на второй план, стало уделом одиночек».
Духовничество, умная молитва – всегда удел одиночек, массовости никогда не было даже среди монашествующих. Это не иосифлянство задавило внутреннее делание, да и сам прп. Иосиф Волоцкий был великим духовником.
Иосифлянство всё-таки о другом: о правильной организации обителей, о социальном служении Церкви и, главное, о взаимодействии Церкви с Государством. И это был правильный выбор Церкви.
Наконец, Церковь мудро решила спор иосифлян и нестяжателей, прославив и Иосифа Волоцкого, и Нила Сорского в лике преподобных.
Второе. Говоря о церковной реформе Петра Великого, автор пишет: «В 1721 году он упразднил Патриаршество и заменил его Святейшим Синодом — коллегиальным органом, который фактически был одним из министерств. Во главе Синода стоял обер-прокурор — светский чиновник, «око государево»».
Неверное суждение. Во главе Святейшего Синода стоял Первоприсутствующий член Св. Синода – как правило, это был Петербургский митрополит. Обер-прокурор был призван обеспечивать работу Св. Синода, он наблюдал за его работой, решал административные вопросы. В главные вопросы – догматические и канонические – ни обер-прокурор, ни император не вмешивались.
Причем, хотя обер-прокурор – светский человек, но он тоже член Церкви, а Церковь у нас соборная, поэтому участие мирянина обер-прокурора в управлении Церковью не является каким-то преступлением. Конечно, в истории были разные обер-прокуроры. Критики Синодальной системы любят вспоминать масона-экумениста князя А.Н.Голицына, П.П. Чебышёва, который себя называл атеистом или И.И. Мелисино, проталкивавший реформы на протестантский лад. Но были в истории и благочестивые обер-прокуроры, например, граф А.П. Толстой, о котором говорили, что он носил вериги или К.П. Победоносцев, управлявший обер-прокуратурой больше четверти века. Их деятельность была весьма благодетельна для Церкви.
Третье. Автор пишет: «Экономическое положение духовенства было катастрофическим. После секуляризации церковных земель при Екатерине II Церковь лишилась материальной независимости». Экономическое положение духовенства и впрямь было тяжёлым, и упомянутый К.П. Победоносцев многое сделал для улучшения материального содержания духовенства.
А вот что касается «материальной независимости», то зачем она нужна Церкви? И не стоит идеализировать ситуацию до церковной реформы Екатерины Великой. Некоторые монастыри, имевшие в подчинении крепостных крестьян, жили весьма богато, зато другие пребывали в нищете. Государство просто лишило монастыри «сомнительной чести быть крепостниками» и уравняло всех, поставив на государственное содержание.
Наконец, четвёртое. Автор пишет: «Синодальная система породила страшную болезнь — канцелярщину в Церкви. Епископов переводили с кафедры на кафедру каждые два-три года, как губернаторов. Они не успевали стать отцами для своей паствы, они были администраторами, отчитывающимися перед Петербургом».
Канцелярщина и впрямь была «ахиллесовой пятой» Синодальной системы, которую так и не удалось ликвидировать. А что касается перевода архиереев с кафедры на кафедру, так сегодня вот нет Синодальной системы, а перемещения архиереев имеют постоянный характер, так что эти вещи не связаны между собой.
Анатолий Дмитриевич Степанов, историк, главный редактор «Русской народной линии», председатель «Русского Собрания», член Союза писателей России
