Из Символа веры Русского человека: Верую в богоустановленность Русской Нации и её триединую структуру: русский этнос, русское племя, русскую культуру. Нации, чтобы раскрыть свой логос в истории, должны создать своё государство, выбрать свою религию, создать национальную культуру.
Русская государственность, как судить о ней? Наверное, опираясь, прежде всего, на историю. Н. И. Ульянов в книге «Исторический опыт России» (1962 г.) пишет: «Россия – исторический факт. Как барельеф, как древняя надпись, врезана она в скалу мировой истории и далеко не все, старшие по возрасту страны, могут похвастать такой глубиной оттиска, оставленного в веках. За последние 250 лет её участия в европейской жизни не было ни одного мирового события, в котором бы она не играла видной, иногда решающей роли. Какова была бы судьба Европы при Наполеоне, не будь России? Чем бы кончились обе мировые войны без её участия? И не живём ли мы в эпоху, когда участь земного шара определяется событием, происшедшим в России 45 лет тому назад?…
По словам В. О. Ключевского, ″вековыми усилиями и жертвами, Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времен падения Римской империи″. Про него, ещё в XII веке, краковский епископ Матвей писал, что оно, ″как бы другой мир земной″. В XIX и XX столетиях русская государственность подверглась величайшему поношению и поруганию со стороны европейской и русской революционной публицистики. Но объективной исторической науке ясно, что без неё не было бы ни русского девятнадцатого века, ни самой России. Все, кто, вопреки анархизму, продолжают видеть в государстве высшую из известных форм человеческого общежития, не могут не усматривать величайшего культурного события в факте возникновения на востоке Европы самой крупной и самой ранней средневековой империи, если не считать эфемерной империи Карла Великого. Это тем более, что в отличие от европейских государств, Россия возникла не на почве, удобренной римской культурой, а в лесах и болотах. То была, поистине, ″поднятая целина″. Ни у Олега, ни у Владимира не было, как у Теодориха остготского, советников, вроде учёного римского сенатора Кассиодора. До всего доходили собственным разумом, каждый опыт оплачивался кровью. России дорого обошлось её окраинное положение…
И если, вопреки всему, произошло включение огромного первобытного пространства в сферу цивилизации, если возникшее государство оказалось, все-таки, государством европейским, то не злобы и насмешек невежественных журналистов достойно оно…
Пора усматривать в варягах свой отечественный элемент. К тому же, версию о германском гении, как учителе и устроителе земель диких славян, стало трудно отстаивать; в новейшей литературе считается установленным, что всё превосходство варягов заключалось в их боевых качествах, культурно они стояли ниже многих племен тогдашней России и быстро растворялись в их среде. Известно, наконец, что государственность в России существовала задолго до Рюрика. Житие Стефана Сурожского упоминает о каком-то русском князе Бравлине, жившем чуть ли не за сотню лет до новой династии. Летопись называет имя Гостомысла. Из договоров Олега и Игоря с греками можем заключить, что ещё в X веке, во всех племенных центрах сидели свои князья ″под Ольгой сущи″. Эти родо-племенные правители, вроде древлянского Мала, вроде вятического Ходоты, были истреблены, с течением времени, и заменены рюриковичами, но это нисколько не колеблет факта, что новая династия пришла на готовое. Не будучи создательницей родоплеменной государственности, она не была и создательницей имперской формы. Та и другая выкристаллизовались до неё. Вопрос же о том, были эти новые князья славянами или норманами, не имеет значения. Важно, что они наши предки. Расовая точка зрения наименее русская из всех.
Историков больше занимает вопрос о характере их власти, совершенно исключительной, приближающейся к власти позднейших абсолютных монархов. Недаром в некоторых летописных сводах они именуются самодержцами. Никакого самодержавия ни в киевские, ни в удельные времена наука не признаёт, но она издавна обращала внимание на отсутствие общественных сил, оспаривавших у князей власть или инициативу. На протяжении всей тысячи лет не видим ничего похожего на общественность в том смысле, в каком она существовала на Западе – ни феодальных сеймов, ни городских общин, ни, даже, дворянской фронды. Дворянство, городское сословие, самые города – суть создания государственной власти. По словам П.Н. Милюкова, русский город ″не был естественным продуктом внутреннего экономического развития страны″. ″Раньше, чем город стал нужен населению, он понадобился правительству″. Даже в XIX веке крупная капиталистическая промышленность ″искусственно создана была государством″. Городское самоуправление возникло не в силу активности соответствующих социальных групп, а ″даровано″ – установлено сверху. Исследование А.Е. Преснякова о княжем праве в древней Руси обнаружило в нём источник всех институций – военных, административных, экономических и социальных. Даже знаменитые вечевые порядки представляются результатом княжеской политики. Всё, что было ″общественного″, вроде крестьянского самоуправления, земских соборов, пореформенных земств – обязано своим бытием государственному законодательству. Политические же партии у нас, по меткому замечанию П.Я. Рысса, были не столько партиями, сколько литературными течениями. Вот почему в русской истории не найти фигур, подобных Этьену Марселю или принцу Кондэ. Русские оказались самым необщественным народом. Не только в общественном, но в культурном, в экономическом, во всех других планах, русская история похожа на проект грандиозного здания, рассчитанного на многовековое строительство. В то время, как германо-романская Европа давно построила свои уютные домики и наслаждается жизнью, российская храмина созидалась медленно, как циклопическое сооружение.
Можно, конечно, вступать в спор с историей, доказывать нелепость, ″непрогрессивность″» такого строительства, можно возмущаться насилиями хозар, варягов, князей, бояр, но одного нельзя сделать: доказать, что русская история шла не тем путём, каким следовало. Пушкин – величайшее порождение и оправдание этой истории – понимал нелепость отказа от неё. России выпала доля – идти путём подчинения частного – общему, личного – государственному. Казалось бы, это и есть тот путь рабства, о котором твердят её хулители. Он и был бы таким, яви она пример тысячелетней неподвижности, затвердения принципов власти и покорности. Но Россию не случайно сравнивали всегда с военным лагерем, ведшим отчаянную борьбу на все стороны. С каких пор ″господство и подчинение″ на войне обозначается словом ″рабство″? Высшее в человеке не убивается борьбой. Сохранил свою внутреннюю свободу и русский народ. Устремлением к вершинам духа и творчества отмечено всё его прошлое. География, экономика, этнографическое окружение, удалённость от очагов культуры обрекали его на вековечную отсталость, на исключительно медленное развитие. Но он спасён историей волевым преодолением хаоса. Некий всадник ″уздой железной″» стремил коня к высокой цели. Не с одним петровым именем связано вздергивание России на дыбы. Его мы видим уже при Владимире, при Ярославе, при обоих Иванах. Воистину, монумент на Сенатской площади – символ нашей истории. Так воспринят он всеми способными к алгебре исторических обобщений. Только для тех, что не пошли дальше цифири политической арифметики он аллегория насилия и рабства. Что русский народ терпел немало насилий, это верно, но рабское ли то было терпение? Не права ли русская поэзия, почувствовавшая в нем возвышенное начало? Не угадывал ли народный инстинкт, что другого пути, кроме того, которым она шла, нет для России? Нам, русским, всегда стараются внушить отвращение к своему прошлому. Когда говорят о своеобразии нашего исторического процесса, то называют татарское иго, самодержавную власть, нищету и темноту народа. Более просвещённые не забывают щегольнуть цитатой из летописи о великости и обильности нашей страны и об отсутствии в ней порядка. Только в поэзии живет сознание её необыкновенного трагизма. ″О, Русская земля!″ Этому горестному восклицанию первого великого нашего поэта XII столетия прозвучали в ответ, через семь веков, с такой же проникновенностью, стихи Блока о России: ″Роковая родная страна!″. Для гордого взора иноплеменного, для «просвещённого» русского шестидесятничества, никакого "рока", конечно, не существует. Кнут, дыба, воеводские поборы, барщина, Шемякин суд – вот и весь рок. С приходом к власти большевиков, эта версия сделалась официальной. Но ложь и оскорбительный для русского интеллекта характер такого объяснения слишком очевидны. Существовало ли когда государство без взяточничества, без коррупции, без злоупотребления властью, без жандармов, притеснений и несправедливости? И впрямь ли далеко ушла Россия, в этом смысле, от Европы?
Одних рисунков и эстампов Домье, посвящённых французскому правосудию, достаточно, чтобы стушевать и сделать ничтожной фигуру нашего примитивного Шемяки. Никогда в старой России не было таких кошмарных застенков и тюрем, как в просвещённых странах Запада. Были ″Грозные Иваны, Темные Василии″, но разве не было Христиана II датского, ″северного Нерона″? Разве не было Эрика XIV шведского, Филиппа II испанского, ″белокурого зверя″ Цезаря Борджиа? В русском прошлом не найти ничего похожего на холодную жестокость венецианской Сеньерии, на испанские аутодафе, на альбигойскую резню, костры ведьм, Варфоломеевскую ночь.
Про Россию никогда нельзя сказать того, что сказал Вольтер про Англию: ″её историю должен писать палач″. И никогда русских крестьян не сгоняли с земли, обрекая на гибель, как в той же Англии, в эпоху первоначального накопления. Никогда эксплуатация крепостных не была более безжалостной, чем в Польше, во Франции, в Германии. Даже при подавлении бунтов и восстаний, русская власть не проявляла такой беспощадности, какую видим на Западе. Расстрел 9 января и карательные экспедиции 1905 г. не идут в сравнение с парижскими расстрелами Кавеньяка и Галифэ. Если же обратиться к колониальным зверствам европейцев, то у самого К. Маркса, описавшего их в 1-м томе ″Капитала″, не повернется язык сравнивать с ними русское освоение Сибири или Кавказа. Грязи и крови налипло на европейскую государственность несравненно больше, но никаким трагическим фоном для тамошней истории они не служат. Не злоупотреблением властью создан и трагизм русской истории. Россия – страна великих нашествий.
Это не войны маркграфов саксонских с курфюрстами бранденбургскими, это периодически повторяющиеся приходы Аттилы и Чингизхана под знаком полного порабощения и уничтожения. Это нечеловеческое напряжение сил, и без того бедной от природы страны, для отражения в десять раз сильнейшего врага. Когда кончилась вторая мировая война, во всех театрах показывался документальный фильм: запруженные народом улицы Лондона, Парижа, Нью Йорка, ликующие толпы, радостные лица. Но – вот Москва. Там плачут. Как после Куликовской битвы, люди слезами встречали победу. Если США потеряли в войне немногим больше двухсот, французы – четырехсот, англичане – четырехсот пятидесяти тысяч, то русских погибло, по самым скромным подсчётам, шестнадцать миллионов. Что ни Батый, что ни Мамай, что ни Наполеон, то гекатомбы жертв, то призрак конечной гибели, длительное залечивание ран. А ведь были и другие вторжения. По русским масштабам, они – ″второстепенные″, но Запад и таких не знал. Чего, например, стоил набег Девлет Гирея в 1571 году?
Вся Москва, за исключением Кремля, сожжена, жители перебиты, либо уведены в плен, а край на сотни вёрст обращён в пустыню. До миллиона человек сделались жертвами нападения. Это в то время, когда всё Московское государство, дай Бог, если насчитывало пять миллионов жителей. Через тридцать лет ″Смута″ – дымящиеся развалины, опустошённые города, вырезанные селения, шайки иноземных грабителей, гуляющие по всей стране, захваченные врагом Москва и Новгород. Ни один из западных народов не жил под такой угрозой вечного нашествия. Духовные и физические силы столетиями поглощались борьбой со смертельной опасностью, шедшей со всех сторон. Уже киевской Руси, не знавшей с начала X века покоя от печенегов, половцев, торков, черных клобуков, всякой степной сарыни, пришлось предпринять сооружение линии городов-крепостей по Суле, по Стугне, по Трубежу, переводить для их заселения массу народа с новгородского севера. В Московском Государстве, изнурённом военными налогами и тяглами, силы уходили на выкуп полонянников, на возведение многочисленных каменных кремлей, гигантских городских стен, вроде смоленских, на поддержание ″засечной черты″ – бревенчатого вала протяжением свыше двух тысяч верст. До XVIII века продолжались степные набеги, наполнявшие миллионами русских пленников невольничьи рынки Ближнего Востока. Только с сокрушением крымских и кавказских вассалов Турции, угроза с этой стороны миновала. Зато чёрной тучей поднялась опасность с Запада.
И вечный бой. Покой нам только снится.
Сквозь кровь и пыль...
По словам Арнольда Тойнби, постоянные, начиная с XIII века, угрозы Запада приобрели особенно серьезный для России характер в связи с промышленным переворотом и ростом техники в Европе, когда создалась опасность порабощения ею всего мира. Тойнби, в противоположность большинству своих собратьев, оказался способным признать, что в продолжение четырёх с половиной столетий, вплоть до 1945 г., ″Запад был агрессором в полном смысле слова″, что Россия только в этом 1945 г. могла вернуть последние части своей территории, отнятые у неё западными державами в XIII–XIV столетиях. Многовековое давление Запада на Русь он считает первостепенным фактором, определившим её внутреннюю жизнь, в частности, создание самодержавия, без которого невозможно было противостоять завоевательным стремлениям соседей. Крупнейшие русские историки: Соловьёв, Чичерин, Милюков, – придавали военному фактору определяющее значение в русском историческом процессе.
Это был тот таинственный перст, что пожаром и кровью вычерчивал наш путь в веках. Он же диктовал суровые законы внутренней жизни – крепостное право для защиты страны, сильную централизованную власть… Еще Ф. Энгельс отметил, что «Римская церковь в средние века объединяла всю феодальную западную Европу, несмотря на внутренние войны, в одно огромное политическое целое, стоявшее в противоречии, как с греко-православным, так и с магометанским миром». Это единство не нарушилось и после реформации. ″Россия и Европа″, как два разных мира, обозначились очень давно. С самого начала повелось так, что Русь противопоставляли не Австрии, не Франции, не какой-нибудь другой отдельной стране, а целой Европе. Выработалось единое для всех частей Запада враждебное отношение к России. В разные времена оно имело разное обоснование – религиозное, политическое, расовое, даже историософское. Создалась обширная литература памфлетов и исторических сочинений, направленных на всяческое посрамление России. Появились поддельные документы, вроде ″Завещания Петра Великого″, заведомо сочиненные анекдоты (″потемкинские деревни″), тенденциозные описания Московии. Наконец, проекты её военного уничтожения.
Более 400 лет тому назад возникла идея недопущения России к благам цивилизации. Хорошо известно дело Ганса Шлитте, завербовавшего в 1547 г., по поручению Ивана Грозного, свыше 120 специалистов на русскую службу врачей, инженеров, художников, каковые не были пропущены в Россию, а сам Шлитте посажен в любекскую тюрьму. Известно также письмо польского короля Елизавете английской, упрекавшее королеву за позволение своим подданным торговать с московитом – врагом всей Европы. В письме выражалась боязнь, что если к своей природной силе он приложит знание и технику, он станет непобедимым. Россия являет единственный в своем роде пример страны, которой пришлось брать культуру вооруженной рукой. Так было при Петре, так было при Владимире. Владимиру, захотевшему ввести у себя православие, пришлось идти походом и, как бы, отвоевать его у Византии. Известно, что Царьград рассматривал христианизацию варваров, как средство включения их в свою государственную систему.
Бой, данный Владимиром Царьграду, был боем не за свою «варварскую старину», как выразился проф. А.В. Карташев, а за свободу и государственную независимость Руси. И не христианству давал он бой, а византийскому властолюбию и надменности. То был бой во имя христианства, которого он хотел, но которое ему предоставляли только вместе с рабством. Существуют сведения, что уже перед княгиней Ольгой возникал вопрос о сближении с Римом. К внуку её Владимиру приходили папские послы. Если бы речь шла только о крещении, оно легко могло быть получено от Рима. Но русские не всякого крещения хотели. На примере чехов и моравы они знали, что латинство представлено на востоке свирепым, беспощадным тевтонством – могильщиком славян. Латынь изгоняла кириллицу из этих стран с помощью германского меча.
Самое же главное, латинство было в их глазах провинциальным явлением в сравнении с греческим православием, так же как вся тогдашняя западная культура была провинциальной в сравнении с византийской. Борьба за греческий обряд была борьбой за высшую и сознательно облюбованную христианскую культуру».
Борис Георгиевич Дверницкий, русский мыслитель, публицист, Санкт-Петербург
