Речь общества предсказывает его судьбу? Факты наводят на такую мысль. Заговорила элита России по-французски? — Наполеон напомнил о призвании страны; сожжение Москвы вернуло к корням.
Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский Бог? <…>
Но Бог помог — стал ропот ниже,
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
Наполнилась России сонмами гениев. Но вскоре, спустя полвека, святитель Феофан Затворник подметил новую беду: увлечение немецким социализмом. Кто чем увлекается, тот тем и побеждается. За неверность призванию прорисовались на горизонте грядущие битвы с Германией, о чем святитель и поведал стране. Великими жертвами одолели фашизм? — пришло чудо русского шестидесятничества. Через полвека — новая забава мира: либерализм. Английский язык колонизировал Землю и Россию. Вау! Что сказал бы Феофан? Кто гадит? Мы и сами видим.
Далее важно: как мы говорим на богодарованном языке.
Первым на поразительную способность языка служить барометром грядущих изменений бытия обратил внимание гениальный Платон. Описывая «демократического человека» и закон непреложного перерастания демократии в деспотию, он описывает катастрофы в языке — семантические и интонационные. «Тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство». «В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить». Но как понимает свободу «демократический человек»? Его слова вывернуты наизнанку, кочевряжатся, как хотят: «наглость они будут называть просвещенностью, разнузданность — свободою, распутство — великолепием, бесстыдство — мужеством». Каков ум, такова и жизнь — в неразборчивости меж добром и злом: установлено «своеобразное равенство — уравнивающее равных и неравных». «Своих должностных лиц (государство) карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне». «Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов». «Отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын — значить больше отца». «Учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников». «Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными». «Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам…» (превозношения трансгендеров Платон провидеть не мог, — хирургия была не на уровне). «Душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: все принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами — писаными или неписаными, — чтобы уже вообще ни у кого и ни в чем нe было над ними власти». Отсюда и вывод о неизбежности идущей следом деспотии. Не пророк ли Платон? Демократическим путём придут к власти Гитлер, Зеленский, голосованием измотанной буйством планеты будет избран в правители мира антихрист.
Почему гении пророки? Вглядываясь в глубину, они видят скрытый ход истории. Вот Пушкин изумительно схватил нерв развратных эпох: потребность веселиться. Атмосфера распущенности алчет расширения и деньги здесь не излишни.
«По свидетельству всех исторических записок ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов». <…> «Оргии <…> алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей <…> Образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, учёность и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение».
Не предсказал ли язык Германии 1930-х годов катастрофу? Языковые сдвиги описаны лингвистами. Слова меняли окраску. «Фанатичный» — теперь уже не порицание, а высшая похвала и добродетель («фанатичная преданность»). Rücksichtslos (беспощадный) — тоже признак арийской доблести. Биологические термины возвышены: «здоровый инстинкт крови». Слово «ewig» (вечный), наоборот, из религии съехало в политику, придавая государству сакральный статус. Betreuung (опека/уход) теперь характеризует тотальный контроль государства над каждым человеком. Слово из торговли аbwickeln стал обозначать уничтожение учреждений. Бюрократический термин «решение вопросов» прикрыл жестокость в обращении с людьми. Приветствия ритуализированы, стали тестом на лояльность. Приветствие «хайль» (родственное словам со значением цельность, целить, святой, Спаситель) выродилось в железную формулу «Хайль Гитлер!» На тех, кто не приветствовал так (например, в магазине или на почте), тут же писались доносы. Эвфемизмы («безопасные» слова), пряча в себе жуткий смысл, успокаивали совесть: говорили «взять под стражу для защиты» имея в виду арест или убийство. Всякий разговор превращался в политический акт. Одеревенела интонация. Митинговый стиль (громко, с пафосом, как с трибуны) — проник в дома. Язык становился черно-белым, без цветовых оттенков. Подмечены изменения и в синтаксисе: короткие рубленные фразы вводили людей в транс, готовя их к подчинению. Обилие пассивных конструкций и безличных предложения («было решено», «приказано») как бы снимало ответственность с конкретных людей. Сделка с совестью делала людей бесчувственными к попранию правды.
В отличие от времен Платона, языковые изменения теперь перестали быть спонтанными, но активно направлялись государством и его органами пропаганды. Главным методом пропаганды стала извечная поляризация свой-чужой. Volksgenosse (друг народа) — фильтр: кто не прошел — лишился прав. Языковая распри — печаль нашей современности. У одних они рождает смущение и тревожные предчувствия, другие поляризуются охотно, с радостью и злобой. Лингвисты будущего опишут путь ожесточения в подробностях на примере языка Украины 2010-х годов (подброшенный лозунг «мы не братья» — запал; «русня», «ватники», «колорады, «москаляку на гиляку» — заполыхавший костер бесни).
Но довольно о печальном. Раз очевидно, что деградация языка системна и направляется помутнением духа, что языковое отравление сознания предшествует боевым действиям, — то подробности уже не должны более отвлекать внимание от главного. Главное теперь — увидеть, как язык поднимает жизнь, становясь ресурсом лучшего будущего.
Ресурс в современном понимании — необходимые средства для тех или иных целей жизни. Ресурс не что, а кто. Прагматичное ныне слово «ресурс» имело раньше более высокое звучание. Родом оно из латыни, от глагола со значением «снова вставать». «Christus resurrexit!» — Христос воскресе! Вот сила, поднявшая великую цивилизацию, осветившая жизнь мира. Без нее не было бы шедевров Баха, Моцарта, Чайковского, Рахманинова.
Ресурсность человека в обычной жизни ограничена. От траты она уменьшаются. Христос же даровал Земле ресурс жизни вечной, который, чем больше расходуется, тем стремительней возрастает. «Ищите же прежде Царства Божия». Остальное приложится. Потому это так, что Царство Божие — истинная реальность, мы тени без нее. Не может реальность причащаться тени. Наоборот! Тень призвана приобщиться реальности. Бог живет в вечности, человек — во времени, однако призван к вечности. В индоевропейской этимологии слово «вечность» искони означало жизнетворящую силу. Она не параллельна времени, а перпендикулярна ему и поднимает в вышину всякий миг или век, если люди возжелает того. Здесь ключ.
В момент настоящего времени (если оно настоящее, не призрачное) вечное царство Божие, как последняя цель творения мира, соответственно и воля Божия, соединяется с волей человека. Апостол Павел назвал это соединение синергией, «соработничеством».
«Живу Я!» — несется из Библии откровение Бога о Себе. Бог живет в любви Ипостасей. Соответственно и в человека как образ и подобие Божие вложено свойство соборности («не хорошо человеку быть одному»). Образ — данность, подобие — заданность, которая не принуждает, а предлагается. Все, что не по любви к Богу и ближним, — грех. Посреди раздраженных Бог не пребывает. От отсутствия падает в них ресурс жизни, и потемневший язык провещает катастрофу. Так действует логика «круга аввы Дорофея», рассмотренная нами в статье «Жизнь в полярной системе координат» на РНЛ.
Шлюз ресурсности открывается при условии отдачи. Любовь-красота-жизнь — не вещь. Копить ее в запасниках нельзя. Задержал в себе — вмиг обернулась она эгоизмом, и сердце оплыло жиром. Ресурс жизни растет вместе с его «тратой».
Парадокс понятен из аналогии с магнитным полем. Бог благодатно источает в мир «магнитное» поле Своей любви и святости. А мы, подобно крупинкам железа, намагничиваемся в нем. В физике это называется индукцией. Если же, прикинувшись бревном, скажем, что никакого молитвенно-благодатного поля любви не существует, — для нас же хуже. А если откликнемся, то, побывав в могучем поле, и сами станем магнитиками.
Нет равенства в намагниченности. Святые первыми насыщаются силой, а далее индуцируют других на причастность полю любви. Святыми не рождаются, а становятся в усилиях духа (по закону синергии). Намагниченное железо не теряет атомов, чтобы притягивать, — оно создает поле. В поле святости укрепляются и другие люди, жизнь теплеет. «Не стоит село без праведника и город без святого», — свидетельствует русская мудрость.
Мы помним школьный опыт с железным порошком: приблизили снизу магнит — и его невидимые силовые линии стали видимы в образовавшемся узоре железных пылинок. Это образ узора судеб в поле Промысла Божия. Никакого броуновского движения! Вблизи угодников Божиих изгибы поля видимы и изумляют. Однажды пришла к схимонахине Антонии (Кавешниковой) Анна О. «Как же долго я тебя ждала»! — встретила ее старица. Та и сама была удивлена. Как невероятное могло случиться? «Ты попала в мое молитвенное поле». Господь задолго до встречи представил Анну старице в духе, и она послушно стала о ней молиться, согласовывая свое молитвенное поле с Промыслом Божиим. Можно долго рассказывать о том, как линии судеб окружавших матушку людей таинственно изгибались, сближались и пересекались между собой еще за годы до реальной встречи людей со старицей. Богу, живущему в вечности, открыты все времена разом.
Старица и сама вошла в невидимую связность бытия через труды жизни. Духом провидя святость, она и реально общалась со многими старцами России, собирая их опыт, дружила со старицами, духовным же отцом имела прп. Кукшу Одесского, а после его смерти — прп. Амфилохия Почаевского.
Слово «индукция» — латинская калька с гр. epagoge, этимологически родственного мистагогии и педагогике (тайноводительству и детоводительству). Вести ведь можно не только за ручку, не только словами, но и духом. Это важно, если хотим понять глубину Фундаментальной педагогики — энергийного детоводительства человечества. Педагогика — не дискретность, хотя есть в ней слова и действия. Она энергийна, она волна в поле всемирного духовного тяготения. Но любовь Божия не действует насилием. Дар свободы вложен в нас для доброхотного выбора любви, которая не может быть принужденной. Потому кроткие веяния благодати коснутся лишь тех, кто не противится им. Видя зародыш влечения к вечности в душе упомянутой выше Анны (в контрасте с ее жизненной обстановкой), Господь и направил ее в молитвенное поле старицы Антонии, как некий сад новой жизни.
Для духа же гордыни и зависти веяния благодати несносны, вызывают взрывы бешенства. Смог зависти стремится скрыть вершины.
Язык — тоже не одни лишь слова и грамматики. Он — энергийное образование, резко поляризованное ныне. Полюс негативности не только в националистических распрях, о чем шла речь выше, — он во всем. Кто, к примеру, научил детей тысячекратно превзойти грех Хама? Кто подсказал называть родителей, папу и маму, — предками, родаками, конями и прочими уничижительными кличками? Не тот ли самый дух, что вызвал эпидемию мата среди детей? И мы удивляемся нескладухам в нашей жизни?! Всеохватно прозорливая старица Антония в толпах слушателей, ходивших ща ней, мгновенно выделяла тех, кто никогда не использует бесопривлекающих слов, а использующих обличала.
Добрые тяготения слов друг к другу обычно не осознаются, но их можно увидеть, присмотревшись. Чему ж еще обучать детей в школах на уроках словесности, как не энергийному анализу красоты?
Возьмем для примера хрестоматийное стихотворение А.Фета, появившееся в золотой век русской культуры (1843).
Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало;
Рассказать, что лес проснулся,
Весь проснулся, веткой каждой,
Каждой птицей встрепенулся
И весенней полон жаждой;
Рассказать, что с той же страстью,
Как вчера, пришел я снова,
Что душа всё так же счастью
И тебе служить готова;
Рассказать, что отовсюду
На меня весельем веет,
Что не знаю сам, что́ буду
Петь, — но только песня зреет.
Где здесь центр всемирного духовного притяжения любви и красоты? Он в самом конце стихотворения. Почему в конце? Потому что глубина не видна сходу. Назначение предшествующих слов — пророчески готовить сердце к откровению. «Скрытая гармония сильнее явной», — говорит Гераклит. Но когда по прочтении стихотворения глубина приоткрылась, то в анализе с нее и нужно начать.
Песня зреет. Что за песня? Почему стихотворение закончилось, а песня только зреет? Потому что беспредельный ее предел — в Царстве Небесном, в селеньях райской красоты: в восхищеньях славы Божией, совершенства всех Его совершенств. Красота — язык Божественной любви, которой готово служить сердце. Вот откуда веет весельем и где его Источник!
Неизреченное, неслыханное с непреложностью требует пророчества. Пророчество — следствие того, что будет. «Солнце встало!» Солнцем правды назвал пророк Малахия пришествие Христа. «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его».
Сбылось! Мир изменился. Время стало целестремительным. Миг «сейчас» — не детерминизм, не фатализм, и мы не безвольные следствия прошлых цепей детерминизма. Они пали. В миг настоящего излились из будущего потоки благодати и свободы, — лишь бы того восхотели и мы. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Божие». Близостью Царствия воспылали шедевры. Когда ж придет оно в силе? «Царство Божие внутрь вас есть», — говорит Христос.
Обжигающие слова исторгнуты вдохновением из уст Фета: «Горячим светом по листам затрепетало». Шедевры культуры похожи на древо, корни которого в земле современности, а крона обращена к небу вечности. В стихотворении Фета солнце бессмертной красоты не освещает только — оно затрепетало в нас! «Лес проснулся, Весь проснулся». Как порывист слог! «Веткой каждой, Каждой птицей встрепенулся и весенней полон жаждой».
Синтаксические тяготенья обнажены, как в музыке. Тяготения — оплотнение синергийных движений бытия. Бытие диалогично, в глубине своей оно есть ликование вечной жизни. Все тяготенья мира устремлены к этой последней и вечной светозарной точке, которую в музыке называют тоникой. Тон — от гр. тейно «тяну». Тон — синергийная натянутость струны меж Небом и сердцем. Музыка — самое духовно-энергийное и божественное из искусств. Поэзия не далека от песни. Но слушатели в разной мере слышат небесные гимны. Многие ощутят в стихотворении Фета просто пантеистический восторг от природы с желанием им поделиться. А и он — откуда? Приставка «вос-» в «восторге» и «восхищении» — куда стремит взор? До третьего неба был восхищен апостол Павел и слышал там глаголы неизреченные, которые затем претворялись в мудрость его Посланий. Что мешает войти в лес, как в рай: благоговейно, с благодарением Богу, как это делали Адам и Ева, делясь друг с другом этой несказанной радостью любви Божией, от которой таяло их одно сердце на двоих? Что мешает жить с гимном в душе?
Песня зреет… Да будет так во всех языках культуры! — ибо таков центральный тон Фундаментальной педагогики человечества. Ради этой вечной песни сотворен мир, и никто не поколеблет последней цели творения.
Но Земля движется к катастрофе? А.Майков пророчески ободряет: «Чем ночь темней, тем ярче звезды, / Чем глубже скорбь, тем ближе Бог...». Китайская мудрость подметила: самое сильное искушение малодушием бывает перед победой. В самый тяжкий час всемирной истории Христос зовет нас: «Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше». Мир в разброде, потому что ныне время выбора, которого не избежит никто. И если язык — это отсвет будущего, то нужно ясно понимать, что в конечном счёте он окажется отсветом либо рая, либо ада.
Вячеслав Вячеславович Медушевский, доктор искусствоведения, профессор
_1.jpg)
_1.jpg)