Трамп — это Нерон. Конечно, нынешние США — это Рим эпохи безумных императоров. И конечно же, Трамп — это Нерон. Предельно развращённое римское общество снизу доверху. Императорский дом как античный прообраз острова Эпштейна. Республиканские принципы — основа прежнего позиционирования — отбрасываются под девизом: воля императора — воля Рима. Личная власть императора возводится в абсолют, превращающийся в патологию. Император мнит себя политиком-актёром, и актёрство становится сутью политики. В мании величия Нерон-Трамп оказывается нетерпим ко всем, кто не признаёт его исключительности. При первом издании нероновщины объектом императорской ненависти стали христиане, при втором — иранские шииты. Мученики-христиане — новые шиитские мученики — всё повторяется. И напомню, что именно на Нерона — первую из исторических фигур — был спроецирован образ антихриста. Даже Ф. Энгельс в своей работе «К истории первоначального христианства» предъявлял доказательства дешифровки числа 666 как «император Нерон». И вот уже библейские аллюзии выстраиваются вокруг нового Нерона. Единственная надежда в этих аналогиях — тот, первый, Нерон спалил себе в утеху Рим…
И вот — неонероновская политика. «Приведите мне Мадуро, — требует Нерон. — Принесите мне голову Хаменеи… Дайте мне Гренландию и Кубу…» И в этой череде желаний будет, вероятно, и главное… Нетрудно догадаться, к кому и к какой стране оно относится.
Война не возможна — она неизбежна. Война неизбежна! Такую оценку давал И.В.Сталин по раскладу международной обстановки в контексте военной тревоги 1927 года. В выступлении 1 августа он полемизировал с позицией Г.Е.Зиновьева о том, что война вероятна. «Не вероятна, а неизбежна», — поправлял его Сталин. Если война возможна, то в логике этой формулы её следует избежать. Если война сценарно вероятна, то надо готовиться к разным сценариям, включая и военный. Но если война неизбежна, то вопрос стоит только о том, как в ней победить. И тогда работает правило, о котором, как об опыте ленинградских улиц, вспоминал Путин: «Если драка неизбежна, бить надо первым». Тот, кто в неизбежном конфликте сильнее, будет стремиться уничтожить врагов одного за другим, поодиночке. Те, кто слабее, должны объединиться против сильного.
Не надо быть большим политиком, чтобы понимать, по ком звонит иранский колокол. Для этого достаточно посмотреть на географическую карту. При реализации давнего замысла удара по России с юга, как через Закавказье, так и через Среднюю Азию (стратагема З. Бжезинского), Иран является идеальным плацдармом для противников. Неслучайно в августе-сентябре 1941 года войска Красной Армии вошли в Северный Иран так же, как англичане вошли в Южный, имея в виду реальную угрозу военного союза Резы-шаха Пехлеви с немцами.
Либерализм, загнанный в угол, превращается в фашизм. Война входит имманентно в природу фашизма. Трампизм есть исторически новая фашистская модификация. Война нужна Трампу лично, Соединённым Штатам — как мировому центру и глобальной корпоратократии — для сохранения и максимизации планетарного господства. Без войны его не удержать и не расширить.
Что предполагает констатация неизбежности войны? Пакет следствий из такой констатации наглядно иллюстрирует советская сталинская политика, принятая на основе ревизии состояния совокупных сил в условиях военной тревоги.
Во-первых, форсированная индустриализация. Сталин по прошествии нескольких лет призовёт пробежать столетнее расстояние за десять лет, так как «иначе нас сомнут».
Во-вторых, модернизация вооружённых сил. С одной стороны, РККА была выведена на принципиально новый уровень военно-технического оснащения. С другой — все институции и общество в целом оказались встроены в единую целевую программу обеспечения обороноспособности Отечества. Формула «если завтра война» получила характер всеобщей мобилизации.
В-третьих, образование и культура были перенацелены преимущественно на задачи патриотического воспитания. Реабилитируются герои исторического прошлого, восстанавливается преподавание истории как традиционного главного средства патриотики. В 1933 году на страницах «Пионерской правды» публикуется гениальное патриотически-мотивационное произведение Аркадия Гайдара «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове» — в настоящее время, увы, исключённое из школьной программы. В целом советская идеология в этот период реактуализировалась под угрозы будущей войны, снимались определённые акценты левой пропаганды, усиливалась тема преемства защиты Отечества.
В-четвёртых, отодвигались до максимально возможных пределов геополитические рубежи СССР. Расширение границ 1939–1940 годов будет иметь огромное военно-стратегическое значение в 1941 году, став фактором ослабления удара противника по мере его продвижения на восток.
В-пятых, ликвидировались оппозиция и потенциальные ниши пятой колонны. Безусловно, репрессии коснулись и многих не причастных ни к заговорам, ни к оппозиционной деятельности. Неоспоримо и то, что были реальные внутренние враги государства — предатели. И как бы ни была тяжела морально фиксация гибели невиновных, ещё более важен другой факт: оппозиции и пятой колонны в годы Великой Отечественной войны не сложилось. Удар в спину, на который мог бы рассчитывать враг, не был нанесён. Бывший американский посол Джозеф Дэвис на вопрос журналистов в 1941 году о пятой колонне в СССР отвечал, что та была расстреляна Сталиным ещё до войны.
И весь этот перечень сталинской повестки — следствие принятия положения о неизбежности войны — сверхактуален для сегодняшней России: и реиндустриализация, и превращение страны в единый военный лагерь с Государственным комитетом обороны во главе, и удержание дальних геополитических рубежей, и ликвидация ниш пятой колонны, и формирование идеологии Победы. И тема новой идеологии — идеологии Победы — в условиях развёртывающегося военного сценария требует специального рассмотрения. Эта идеология должна соответствовать трём критериям:
— во-первых, быть альтернативной идеологии врага — мирового агрессора;
— во-вторых, объединять все потенциально противостоящие ему силы;
— в-третьих, задавать систему ценностей и смыслов, мотивирующих на борьбу.
В чём состоит альтернативность идеологии Ирана?
Иранский традиционализм как альтернатива капитализму. Почему именно Иран оказался в фокусе ненависти США и Израиля? Помимо нефти есть, безусловно, в этих фобиях и идеологическая составляющая. Говорят, что в Иране религиозные фанатики. А разве в США и в Израиле не религиозные фанатики?! Значит, дело не в самом фанатизме, а в содержании религиозной идеологии. Иранская идеология оказывается альтернативной предъявляемому Соединёнными Штатами и Израилем идеологическому видению.
В основе идеологии Ирана — шиитский традиционализм, следование духовной традиции, заложенной исламом. Энтропия мира разрушает дух, но тем ответственнее миссия праведного государства в его поддержании. Как и социализм, традиционализм выступает идеологией антикапитализма. Есть, впрочем, и различия: социализм исходит из концепта преодоления прошлого, традиционализм — его сакрализации. И то и другое является отрицанием капитализма.
Сакрализация традиции, впрочем, не означает обскурантизма и отрицания развития. Иран показал, что традиция и развитие не исключают друг друга. Высокие технологии не противоречат приверженности традиционным ценностям. Капитализм между тем утверждал противоположное — традиция является препятствием для прогресса. Сегодня новая западная идеология определяет в качестве препятствия для прогресса уже и самого человека. Иран, не только обнаружив готовность к духовному мученичеству, но и предъявляя современные, далеко не худшие виды вооружения, ломает навязываемые стереотипы.
«Иное возможно» — эту идейную альтернативу и не могут простить Ирану. И вот человек, автор бестселлеров «Искусство сделки» и «Как стать богатым», отдаёт приказ убить мыслителя, автора трудов, посвящённых исламскому мышлению в Коране, жизни имамов и политической модели исламского государства. Это даже не «Моцарт и Сальери». Более подходящее название для этой психологической драмы — «Философ и торгаш». Криминальный торгаш убивает философа, но тот становится мучеником, а убийца так и не обретает победы.
Для того чтобы победить, нужна готовность отдать жизнь. Все великие победы прошлого достигались по формуле «смертию смерть поправ». Не Трамп убил Хаменеи, а, как теперь становится ясно, рахбар сам сознательно пошёл на смерть, презрев врага. И Иран был готов к смерти рахбара. Мученики возносятся на небеса. Над ними не властны ни Нерон, ни Трамп. Сила ракет и денег оказывается бессильна перед силой духа. И видно, что, столкнувшись с такой философией, Трамп растерялся.
Сила духа — это потаённая сила. Двенадцатый имам — Махди — скрыт до последних времён. Американцы нашли местоположение Хаменеи, но Махди им никогда не найти. Принцип сокрытия прямо противоположен принципу всеобщей зрелищной предъявленности. Сокрыт град Китеж, сокрыта Шамбала, сокрыт Махди. А вот Град на холме сияет на всеобщее обозрение и восхищение. Но когда силы зла, казалось бы, восторжествуют и придёт мировой автократор (антихрист, Даджаль или Кали), в самый критический момент сокрытое царство добра будет явлено. Махди вместе с Исой ибн Марьям повергнут Даджаля. Сразит непосредственно Даджаля, сообразно с шиитской эсхатологией, Иса (Иисус для христиан). И уже сегодня это прочитывается так: христиане и мусульмане, оставив богословские разногласия, вступают в последнюю битву с цивилизацией Эпштейна. Скажут: трактовка не канонична. Наверное. Но как быть с каноном, если он мешает победить явное зло? И не учил ли Христос в Нагорной проповеди, что суббота (канон) для человека, а не человек для субботы? Да и вообще, есть ли канон для обстановки последней битвы? Уже очевидно главное: выход Ирана в борьбе с американо-израильской агрессией на уровень метафизической духовности спутал агрессорам, привыкшим иметь дело с человеческим малодушием, все карты.
Запад балансирует несколько последних столетий между полюсами космополитизма и национализма. Когда либеральная идеология в очередной раз заводит общество в тупик, либералов заменяют националисты. Националисты пришли к руководству США, легитимизируя к тому же национальное превосходство религиозным обоснованием. В Израиле национализм и вовсе составляет фундаментальную идеологическую конструкцию государства, позиционируемого в качестве еврейской этнократии. С националистами и всякого рода националистическими автократиями американцы привыкли работать. Они им понятны. Исламская Республика Иран, в отличие от них, националистическим государством не является.
Национализм как нечто сродни племенному язычеству жёстко осуждается. Националистическую линию проводило правительство шаха. Это Реза Пехлеви апеллировал к древней Ахеменидской Персии, к Дарию и Киру. Он даже отказался от традиционного исламского летоисчисления по Хиджре в пользу датировки от образования Персидской империи, что стало одним из катализаторов исламской революции. И когда эксперты рассуждают о противостоящей американской агрессии древнеперсидской цивилизации, не учитывается, что в самом Иране идентичность совершенно иная — шиитско-исламская, а не персидская. Иранский традиционализм, таким образом, отрицает не только либеральный космополитизм, но и исторически продуцированный Западом национализм.
Идеологические уроки иранского военного кризиса. Уроки для России.
Менеджерское мышление в условиях войны недопустимо. Война дала идеологические уроки для всех. Главный урок для России состоит в том, что договориться с людоедом не получится. Договориться с людоедом можно только по одному вопросу — очерёдности в ряду его жертв. Иллюзии компромиссов в столкновении с Западом, стремящимся к мировому господству, оказываются опасной формой самообмана. Даже в тех случаях, когда внешне возникает впечатление достигнутой договорённости, противник сохраняет за собой право разорвать её в любой момент, как только сочтёт это выгодным. Так действовал Гитлер. Договоры о ненападении легко им дезавуировались под тем или иным вымышленным предлогом или вовсе без такового. Так же действует и Трамп.
В случае с Ираном удары последовали на фоне продолжавшегося дипломатического процесса, что традиционно характеризуется как вероломное нападение. Переговоры в западной стратегии выступают прикрытием для нанесения удара, выигрыша времени, перегруппировки сил и усыпления бдительности противника. Аналогичная логика сочетания переговорных сигналов с одновременной подготовкой государственного переворота прослеживалась и в линии Трампа в отношении Венесуэлы. Для России это означает необходимость окончательного отказа от веры в самодостаточность договорных формул.
Заявления С.В. Лаврова о «чистом сатанизме западных элит» и о том, что Запад вряд ли верит в кого-то, кроме сатаны, выводят вопрос о переговорах на иной уровень. Если сатанизм Запада — не фигура речи, а сущностная характеристика, то возникает вопрос о приемлемости дипломатических коммуникаций с сатанистами. Сатанисты служат дьяволу и стремятся уничтожить противника не только физически, но и духовно. Насколько переговоры и тем более компромиссы с сатанистами вообще морально допустимы?
А допустимо ли вести переговоры с убийцами? Не являются ли такие переговоры принятием осуществляемых ими преступлений как допустимой практики?
В ответ, конечно, вспомнят Никколо Макиавелли и скажут, что политика не знает морали. Но это не вполне так. Вернее, у них политика действительно не знает морали. Мы же имеем шансы на победу, только придерживаясь прямо противоположного — нравственной политики.
Разрыв переговоров с сатанистами и убийцами (мы же признаём их таковыми!) мог бы иметь не только ценностное, но и тактическое значение. Такой разрыв отношений после убийства Хаменеи, а ещё лучше — после похищения Мадуро или ареста российских танкеров, мог бы стать хотя бы минимальным шагом, способным кого-то охладить. В противном случае дипломатический процесс начинает работать не на мир, а на дальнейшее развязывание рук агрессору, его умиротворение. А чем заканчивается политика умиротворения агрессора, хорошо известно из курса истории XX века.
И как можно быстрее следует отказаться от менеджерского подхода. Не просто отказаться, а запретить. С начала 1990-х годов в России повсеместно стали учить менеджменту. Символом этого поворота явилось создание в 1992 году Высшей школы экономики, ставшей одним из первых вузов, системно внедрявших западные стандарты обучения менеджменту. Вместе с менеджментом в страну входил определённый тип мышления, основанный на калькуляции выгод, минимизации издержек, оптимизации процессов и подчинении решений критерию эффективности. Менеджерская модель вообще крайне сомнительна для государственной системы управления. А для условий войны она категорически противопоказана.
Военное время требует не менеджерского, а стратегического мышления. Менеджер смотрит на происходящее через показатели текущей выгоды. Стратег оценивает реальность через призму суверенитета, национальной безопасности и исторических последствий. Отсюда и принципиальное различие в восприятии американо-израильского нападения на Иран с точки зрения менеджмента и с точки зрения национальной стратегии. Менеджерское мышление фокусируется на росте цен на нефть и конъюнктурной выгоде. В такой оптике иранские события рассматриваются как благоприятная ситуация, из которой можно извлечь дивиденды. Стратегическое мышление сосредоточено на принципиально ином. В этом видении Иран предстаёт не переменной мировой биржи, а геополитическим форпостом России. Удар по нему означает ослабление всей системы сил, объективно сдерживающих западное наступление на Евразию.
Между этими двумя подходами возникает прямое противоречие. То, что в менеджерской логике может быть истолковано как благоприятная ценовая динамика, в стратегической логике выступает как опасное разрушение важнейшего внешнего рубежа. Рост нефтяных котировок не компенсирует утрату союзного или потенциально союзного центра сопротивления. Сиюминутная прибыль не покрывает геополитического ущерба. Рыночный выигрыш здесь оказывается ловушкой, потому что приучает радоваться тому, что в действительности ослабляет позиции России в большой исторической борьбе.
Иранский урок о потенциалах идеократии. Ещё один политический урок связан с вопросом о типе государственного устройства в условиях внешней агрессии. Венесуэла не смогла показать высокого потенциала сопротивления. Не продемонстрировали его ранее и другие режимы, павшие под ударами извне. Исламская Республика Иран, напротив, показывает готовность бороться. Уже одно это заставляет поставить вопрос не только о военном ресурсе, но и о политической форме, которая обеспечивает способность к сопротивлению, к кадровому воспроизводству и к мобилизации общества.
Сравним с этой точки зрения три возможные политические модели: автократию, либеральную демократию и идеократию.
Автократия обнаруживает высокий уровень уязвимости. При внешней прочности она слишком многое замыкает на узкий круг фигур, на персональные решения, на ограниченный контур власти, часто на одну персоналию. Поражение верхнего эшелона, физическое устранение ключевых лиц, дезорганизация командного ядра в такой модели быстро ведут к общему расстройству всей системы. Достаточно устранить автократора, и вся система рушится или капитулирует.
Либеральная демократия, с другой стороны, даёт низкий уровень мобилизуемости. Она плохо приспособлена к длительному напряжению, к жертве, к дисциплине, к подчинению частного общему. Индивидуализм, партийная конкуренция, культ комфорта и процедурность затрудняют переход к режиму мобилизации.
Обе системы, как показывает история, не выдерживают наносимых по ним извне ударов.
На этом фоне особое значение приобретает идеократия. С одной стороны, идеократия обеспечивает низкий уровень уязвимости, поскольку власть в ней держится не только на фигурах, но и на идее, системе убеждений, ценностной вертикали, а следовательно, и на наличии эшелонов кадрового восстановления. Устранение отдельных носителей власти не приводит автоматически к распаду всей конструкции, потому что за персональным уровнем стоит мировоззренческое ядро и идеологически подготовленный резерв. С другой стороны, такая модель даёт высокий уровень мобилизуемости. Общество, объединённое высшей идеей, оказывается заряжено на свершения и прежде всего — на защиту своих идеалов.
Иранский опыт как раз и показывает преимущества идеократии в условиях войны. Ликвидация высшего руководства не решила поставленных противниками перед собой задач, не привела к ожидаемой управленческой дезорганизации. И даже наоборот: решимость ведения борьбы возросла в сравнении с ситуацией дипломатических коммуникаций.
Уроки для Китая. Правота Мао и неправота Дэна. Происходящие события дают идеологические уроки и другим мировым геополитическим акторам. Возникает и урок для Китая. Долгое время было принято говорить о мудрости китайской линии дистанцирования от больших конфликтов. Считалось, что Китай, уклоняясь от прямого вовлечения, сосредоточился на экономическом росте, накапливал ресурсы и именно за счёт этого брал верх. Такая логика действительно могла работать в условиях относительного мира, когда глобальный рынок сохранял хотя бы видимость универсальных правил, а экономическое усиление не наталкивалось на прямое военно-политическое отсечение. Однако в условиях войны эта модель перестаёт функционировать. США демонстрируют готовность выбивать конкурента с рынков не экономическими средствами, а военным путём, невзирая на международное право, на нормы суверенитета и на все прежние декларации о свободной торговле.
Отсюда вновь встаёт вопрос: кто был всё-таки прав — Дэн или Мао? Долгое время общепринятым ответом было признание правоты Дэна. Именно его курс связывали с интеграцией Китая в мировую финансовую систему. Формула о том, что неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей, стала символом прагматического отказа от идеологической жёсткости ради эффективности, роста и вхождения в глобальные механизмы. Казалось, что именно такой путь обеспечивает победу без больших потрясений, прямой конфронтации и избыточной идейной непримиримости.
Но происходящее заставляет переосмыслить это представление. Мао долго исходил из иной логики. Для него ключевой позицией являлась борьба с мировым империализмом. Отсюда вытекал и главный стратегический принцип — идеологические компромиссы недопустимы. Маоистская линия предполагала, что столкновение с империалистическим центром не снимается торговлей, инвестициями и включением в мировые финансовые цепочки. Напротив, сама эта интеграция при определённых условиях может оказаться формой зависимости, которую противник в нужный момент использует как оружие. Именно в идеологических компромиссах с империалистами обвинял Мао послесталинское советское руководство.
Интеграция в мировую финансовую систему не гарантирует безопасности. Экономический успех не отменяет возможности военного давления. В экстремальной ситуации количество ракет и готовность населения к борьбе становятся важнее торговых институций.
Си Цзиньпин оказывается в точке выбора между двумя этими линиями. Речь идёт не просто о тактике внешней политики, а о принципиальном мировоззренческом решении. Либо продолжать надеяться, что экономическая мощь сама по себе обеспечит неприкосновенность, либо признать, что эпоха изменилась и что без идеологической мобилизации, без борьбы суверенитет и развитие не сохранятся.
По этой причине от КНР требуется определённость и однозначность и в вопросе о том, на чьей стороне она находится в конфликте на Украине. Если столкновение с США для Китая является неизбежным, то победить и отстоять свой суверенитет он сможет только в союзе с Россией — не латентном, не двусмысленном, а в настоящем военно-политическом союзе.
Исторический опыт такого рода, кстати, у Китая уже имеется. Именно союз с СССР обеспечил победы Коммунистической партии и Народно-освободительной армии Китая в прямом противостоянии с теми же американцами — сначала в самом Китае, затем в Корее. Альянс Сталина и Мао являлся тогда действующим фактором исторического перелома.
Уроки для Индии. Стратегия многовекторности более невозможна. Вопрос о выборе стороны конфликта встаёт и для Индии. Сама по себе такая постановка для неё крайне неприятна. Гораздо комфортнее было бы не выбирать сторону в войне, а дистанцироваться от неё, сохранять пространство манёвра, извлекать выгоды из противостояния других и выступать в роли балансирующей силы. Соблазн именно такой линии велик фактически для каждого из государств. Однако в новых условиях стратегия баланса и многовекторности всё больше утрачивает реалистичность. Логика мирового конфликта выстраивается уже не так, чтобы позволять кому-либо оставаться в промежуточной позиции.
Индийская стратегия неприсоединения имела собственные исторические основания. За ней стоял и опыт почти двухсот лет британского колониального подчинения, и естественное стремление не попадать вновь в зависимость от внешнего центра силы. Движение неприсоединения потому и возникало как попытка сохранить суверенное пространство между противостоящими блоками. Политика балансирования в эпоху холодной войны действительно позволяла получать определённые преимущества, избегать прямого втягивания и использовать конкуренцию сверхдержав в собственных интересах. Тогда международная система ещё допускала существование такого промежуточного положения. Теперь, в ситуации прямого конфликта и разрушения баланса, это становится невозможным.
Принятие американского давления для Индии фактически означает восстановление колониального статуса. «Индия, — прямо заявляет заместитель госсекретаря США Кристофер Ландау, — должна понимать, что мы не собираемся повторять с ней те же ошибки, которые сделали с Китаем двадцать лет назад».
Индии не позволят развиваться, как позволили ранее Китаю. А что это практически означает для Индии? Страна сегодня уже занимает первое место в мире по численности населения. При этом 87% индийцев проживают за чертой бедности. Запрет на развитие для индийского общества критичен. Но развиваться Индии запрещено. И чтобы обрести право на развитие, ей требуется сражаться.
Капитализм порождает новую религию — религию наоборот. Традиционное общество мировоззренчески организовывалось через христианство, ислам и другие традиционные религии. Именно они задавали высшие основания жизни, определяли представления о добре и зле, выстраивали иерархию ценностей, связывали человека с общиной, общину с историей, историю с вечностью. Через религию общество получало соответствующую смысловую вертикаль. Она удерживала жизненный уклад, ограничивала произвол, сакрализовала долг, устанавливала пределы допустимого, формировала идеалы.
Капитализм, разрушая традиционные общества, разрушал и религии как форму их мировоззренческой организации. Перед ним стояла задача освободить человека от всех устойчивых связей, от всех надэкономических обязательств, которые препятствовали превращению жизни в рынок. Поэтому дехристианизация шла параллельно с детрадиционализацией. Ослабление веры совпадало с распадом общинных укладов. Подрыв религиозного сознания сопровождался разрушением семьи, обесцениванием предания, вытеснением сакрального из общественного пространства, превращением человека в атомизированного индивида, включённого в логику производства, потребления и конкуренции.
Однако демонтажем традиций и религии этот процесс не закончился. На известном этапе капитализм перестал удовлетворяться одним только разрушением прежних оснований. Возникла необходимость не просто очистить пространство от старой веры, но и заполнить его новой. И вот капитализм закономерно порождает новую религию, которую и предъявляет сенсационно сегодня.
Эта новая религия представляет собой религию наоборот. Она противоположна всем традиционным религиям и выстраивается как система перевёрнутых смыслов. И естественно, "религия наоборот" задаёт конфликт с цивилизациями, сохраняющими приверженность традиционным религиозным подходам и ценностям.
Эсхатологическое измерение конфликта. В новом конфликте сошлись три эсхатологических государства современного мира — США, Израиль и Иран. Других эсхатологических государств в актуальной мировой политике фактически не просматривается. Эсхатология США — это эсхатология Града на холме, предполагающая Тысячелетнее царство как политический проект, мыслимый после Армагеддона. Эсхатология Израиля — это эсхатология Машиаха. На первый взгляд, американская и израильская эсхатологии различны. Однако между ними существует внутренняя связка, обычно некорректно маркируемая как христианский сионизм.
Этим двум моделям противостоит эсхатологический проект Ирана как эсхатология Махди. Следовательно, перед нами не просто столкновение государств, но столкновение различных финалистских версий будущего. Новая война ведётся в этом отношении на уровне предельной метафизики, и исход её связывается с осмыслением финала истории.
Есть и потенциально четвёртый, точнее — вытесненный из актуальной исторической субъектности, но не исчезнувший эсхатологический проект — российский. Россия всегда мыслила себя в категориях финалистского будущего. Для неё история никогда не сводилась к одному только движению интересов, к приспособлению к меняющейся конъюнктуре. В русской традиции устойчиво присутствовало представление о предельном предназначении, о миссии, выходящей за рамки национального эгоизма. Если США строят образ Града на холме, Израиль соотносит своё историческое самоописание с ожиданием Машиаха, Иран — с ожиданием Махди, то Россия несла в себе эсхатологию Спаса. Спас — Спаситель — означал миссию спасения человечества. Неслучайно и символ Спасской башни оказывается здесь многозначительным: речь идёт не просто о башне Кремля, а о знаке той исторической вертикали, в которой Россия мыслилась как удерживающая, собирающая и спасающая.
В XX веке эта линия не исчезла, а получила преемственное выражение в эсхатологии коммунизма. И коммунистическая советская эсхатология содержала в себе прежние установки спасения человечества.
Однако сопряжённая с ликвидацией СССР деидеологизация обернулась для России одновременно и деэсхатологизацией. Был наложен запрет на русскую метафизику. Большая историческая перспектива оказалась вытеснена. Стратегию заменила конъюнктура. Место финального смысла заняло текущее приспособление. Вместо больших нарративов было предложено существование в режиме обыденного. Именно в этом и состоит одна из главных внутренних проблем современной России: обладая цивилизационной памятью об эсхатологическом предназначении, она слишком долго принуждалась жить так, будто история не имеет высшего смысла и будто достаточно одного только реагирования на обстоятельства. А между тем битва метафизик уже началась. И все те, кто лишён метафизики, оказались в растерянности, не понимая происходящего, совершая ошибку за ошибкой. А ведь всё, казалось, так хорошо…
Новый эсхатологический фашизм. Так в чём же суть новой американской религии? Она, безусловно, сопряжена с протестантским эсхатологизмом, но представляет собой новую его модификацию. Исторически протестантский эсхатологизм в США особенно связан с пресвитерианской традицией, к которой принадлежал первоначально и Трамп. В американской президентской истории к пресвитерианскому кругу обычно относят также Вудро Вильсона, Дуайта Эйзенхауэра и Рональда Рейгана. Но новая религия существенно расходится и с пресвитерианским эсхатологическим видением.
Выступления Питера Тиля об антихристе, Армагеддоне, стагнации и необходимости прорыва, прозвучавшие в 2024–2025 годах, поначалу могли казаться эпатажем. Теперь такой взгляд уже недостаточен. В публично доступных материалах Тиль прямо связывает замедление развития со страхом перед апокалиптическими рисками, рассуждает об Армагеддоне и антихристе, а также выступает против логики стабилизации, которая, по его мнению, блокирует технологический рывок. И вот уже в контексте войны в Иране в американских вооружённых силах ведётся квазибиблейская пропаганда, весьма близкая к тилевским посылам.
Новая религия, в отличие от традиционных вероучений, представляет историю в логике апологетизируемого прогресса. Стагнация мира, замедление развития, удерживание технологического движения начинают трактоваться в ней как главное зло. Мешают прогрессу антихристовы силы. Следовательно, ход прогресса необходимо подтолкнуть. Здесь и появляется образ «силы подталкивающей».
Антихрист не хочет Армагеддона, поскольку знает, что будет побеждён. Соответственно, подталкивание прогресса оказывается подталкиванием к Армагеддону. США в этой развёртке выступают силой подталкивающей. Непосредственно Трамп в этой схеме приобретает черты предтечи — фигуры, открывающей путь, снимающей тормоза, расчищающей пространство для решающего столкновения. И вот уже наблюдается процесс библеизации фигуры Трампа.
Армагеддон не станет, сообразно с протестантской эсхатологией, финалом истории. После него будет установлено Тысячелетнее царство, понимаемое не только богословски, но и как политический проект. Речь идёт о версии земного господства избранных. Это будет эра американского господства.
Как характеризовать заявленную форму религиозности? Фактически это фашизм, мало чем отличающийся от его германского аналога. Германские фашисты тоже использовали мотивационный образ последней битвы, взятый из германо-скандинавской мифологии, — Рагнарёк. И, учитывая такой тип легитимизации, новую религию Трампа было бы правильно определять через понятие «эсхатологический фашизм». Эсхатологический фашизм противоположен традиционной эсхатологии спасения, и их различие составляет фундаментальный антагонизм.
Государство удерживающее против Государства подталкивающего. Традиционный взгляд на Русское государство выражался в образе Катехона — государства удерживающего. Праведное государство в такой оптике удерживает мир от зла, не давая ему окончательно прорваться в историю. Смысл государственной власти заключался не только в управлении и в охране порядка. За ней усматривалась более высокая миссия — сдерживание разрушительных сил, отсрочивание торжества тьмы. Близко к этому и понимание праведного исламского шиитского государства в доктрине «Вилаят аль-факих», то есть государства периода «великого сокрытия». И здесь государственность также мыслится не как нейтральная административная машина, а как форма удержания мира от окончательного падения.
Этому типу государства противостоит другой тип — государство подталкивающее. Уже само это противопоставление требует постановки главного вопроса: куда именно оно подталкивает? Если мыслить в горизонте традиционных религий, ответ оказывается предельно тревожным. До Армагеддона должен прийти антихрист, а в исламской эсхатологии — Даджаль. Следовательно, подталкивание в таком контексте означает буквально содействие установлению глобальной власти зла.
С позиций же новой религии, напротив, удерживающая сила оказывается препятствием на пути прогресса. Традиция сама по себе начинает трактоваться как преграда, мешающая миру перейти в иное состояние.
Конечно, происходящее нельзя сводить только к религии и эсхатологии. В конфликте присутствуют геополитика, экономика, борьба за ресурсы, военные расчёты, технологическое соперничество, политический пиар. Однако без религии и эсхатологии не будет понято многое. Без понимания же этого многого, в свою очередь, не будет понято ничего.
Идеологическая альтернатива Злу. Нужна новая идеология — идеология спасения человечества перед вызовом мирового зла. Прежде всего должна быть названа сама идеология, которая сегодня предъявляется в качестве повестки мирового зла. В политической оптике это фашизм, Новый мировой рейх, мировое господство. В антропологическом измерении — расчеловечивание человека, трансгуманизм, антропологическое неравенство. На религиозном языке обозначенные вызовы описываются через фигуры антихриста — в христианской традиции, Даджаля — в исламской, Кали — в индуистской, Мары — в буддийской. Перед человечеством, таким образом, стоит не разрозненный набор угроз, а единый комплекс мирового зла, выступающий одновременно в политической, антропологической и религиозной проекциях.
Соответственно, и ответ на глобальный вызов должен быть всечеловеческим. Только единство в противостоянии мировому злу даст перспективы Победы. И, возможно, в обретении единства перед глобальной угрозой и состоит высший провиденческий смысл разыгрывающейся драмы.
Альтернатива мировому злу также раскрывается в логике ценностной дихотомии в трёх взаимосвязанных составляющих. Первая из них — мир цивилизаций, предполагающий цивилизационное множество как вариативность путей человечества к единым высшим идеалам добра. Второе основание — антропологическое — заключается в защите человека как духовного существа, цельного и целостного образа. Третья составляющая определяется как традиционные ценности, понимаемые как белый ценностный пакет человечества.
«Двадцатый век… ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла)» —
таким было предвидение Александра Блока о наступающем ХХ столетии. Уже тогда была распознана перспектива озверения мира, перспектива нарастания глобального зла. Однако в тот период перед лицом этой угрозы человечество сумело выдвинуть альтернативу — советский коммунизм. Он не был идеален. В нём были собственные противоречия, собственные деформации, собственные исторические издержки. Но сам факт появления альтернативы расчеловечиванию, факт выдвижения проекта, обращённого против мирового зла, сопряжённого с капитализмом и его порождениями, сыграл спасительную роль. Именно наличие советской альтернативы тогда не позволило злу утвердиться в качестве системы мирового господства.
Впоследствии советская альтернатива была упразднена. Зло оказалось попущено. И перед человечеством вновь встаёт тот же самый вызов — формирование новой идеологии, альтернативной наступающему беззаконию.
Иранский пример — именно об этом. Речь идёт о необходимости нового мировоззренческого ответа на реанимированную под тенью Люциферова крыла грозу мировой фашизации. Система же ценностей и смыслов должна породить волю к борьбе и, соответственно, волю к Победе.
Вардан Эрнестович Багдасарян, доктор исторических наук, профессор, историк и политолог
Впервые опубликовано на сайте газеты «Завтра»
