«Сердечная остуда»

Мир патриархальных купцов, с ко­торым Островский прощается, сменяется в позднем его творче­стве царством хищных, цепких и умных дельцов. С бурным и стремительным развитием капиталистических отношений в купеческом мире совершаются большие перемены. В «Записке о поло­жении драматического искусства в России в настоя­щее время», Островский отмечал, что еще лет 40–50 назад богатое купечество по своему образу жизни и по своим нравам было близко к тому сосло­вию, из которого оно вышло. «Сами крестьяне или дети крестьян, одарённые сильными характерами и железной волей, эти люди неуклонно шли к достиже­нию своей цели, т. е. к обогащению, но вместе с тем так же неуклонно держались они и патриархальных обычаев своих предков».

Однако после смерти стариков, возникло новое купеческое поколе­ние, утратившее связь с национальными святынями. Оно как бы повисло в воздухе, осталось без духовно­го приданого при своих миллионах, которые превратило в культ, в безумном самодоволь­стве решив, что всё в этом мире продаётся и покупа­ется. Оказавшись на вершине, в положении богатой аристократии, эти люди стали диктовать моду, опре­делять нравственные ориентиры общества.

Островский острее, чем кто-либо из его современни­ков, почувствовал разрушительное влияние «нового культурного слоя» на искусство, нравственность, на­циональный талант. «Люди, одарённые талантами, – говорит он в “Записке об артистическом кружке”, – состав­ляют украшение всякого общества, а личности ге­ниальные, выращенные на родной почве, становясь в уровень с европейскими знаменитостями, питают в нас национальную гордость... Но, гордясь громкими именами родных артистов, общество не должно оста­ваться равнодушным к их частной жизни и в рам­ках получаемых от них духовных наслаждений обязано оказывать им своё охраняющее, воспитывающее влияние. Рановременные потери для искусства гени­альных личностей и трагическая судьба их считают­ся у нас чем-то роковым и неизбежным, а между тем в этих утратах, по большей части, виновато само обще­ство».

В такой исторической обстановке, с такими забо­тами и тревогами вызревал в душе Островского замысел сороковой, «юбилейной» по счёту драмы «Бесприданница» (1879), принадлежащей к числу общепризнанных шедевров его творчества позднего периода. Нетрудно заметить, что в сюжете «Бесприданницы» есть вариации на тему «Грозы». «Общественный сад на высоком берегу Волги; за Волгой сельский вид». Городской бульвар, «узкая галерея со сводами старинной, начинающей разрушаться постройки», на стенах которой сохранилась фреска Страшного суда. Так обозначено место действия в «Грозе». Обратимся к «Бесприданнице». «Городской буль­вар на высоком берегу Волги, с площадкой перед кофейной; направо от актеров вход в кофейную, налево – деревья; в глубине низкая чугунная решётка, за ней вид на Волгу, на большое пространство: леса, сёла…»

При совершенно очевидном внешнем сходстве – какое  различие!  Действие  «Грозы» вознесено  над ширью Волги, распахнуто во всероссийский сельский простop. Сельская жизнь доносит в Калинов запахи с цветущих лугов Заволжья. К встречной волне освежающего простора протягивает руки Катерина, и ей  кажется, что она птица: «Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела». В «Бесприданнице» вид на Волгу, на леса и сёла открывается сквозь ограду чугунной решётки. Появляющаяся на сцене Лариса  « садится на скамейку у решётки и смотрит в бинокль за Волгу». Бинокль и решётка – взамен духовных окрылений. Никакой мечты о свободном полёте: «Я сейчас с этой скамейки вниз смотрела, и у меня закружилась голова. Тут можно очень ушибить­ся?» – спрашивает Лариса, а Карандышев ей отвеча­ет: «Ушибиться! Тут верная смерть: внизу мощено камнем. Да, впрочем, тут так высоко, что умрёшь прежде, чем долетишь до земли». Так тему полёта сменяет трагический мотив падения. На городском бульваре города – не полуразрушенный храм с фрескою Страшного суда, перед которой упадёт в покаянном порыве Катерина Кабанова, а кофейня, вокруг которой организуется всё сценическое действие и из которой в момент гибели Ларисы Огудаловой разнесётся на всю округу громкий хор подгулявших цыган. Параллель с драмой «Гроза» умышленно вводится Островским в текст «Бесприданницы», чтобы в сознании читателя и зрителя восстановилась связь времён и нагляднее, зримее, весомее проступили совершившиеся в России драматические перемены.

В первом действии «Бесприданницы», до появле­ния на сцене главных героев, мы присутствуем при разговоре бряхимовских обывателей. Так же открывалось действие в драме «Гроза». Кулигин восхищался там красотою заволжских просто­ров и возмущался «жестокими нравами» Калинова, а Кудряш спорил с ним. . Самодур Ди­кой для Кулигина грозен и неуправляем, а для калиновского «лихача-кудрявича» Дикой всего лишь «озорник»: «Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею».

В «Бесприданнице» официант Иван и содержатель кофейни Гаврила тоже рассуждают о главных действую­щих лицах драмы – Кнурове, Паратове, Вожеватове, семействе Огудаловых. Подобно Кулигину и Кудря­шу, они играют роль «хора». Благодаря их оценкам и суждениям главные герои пьесы приобретают эпиче­ское звучание. Зритель видит, что это влиятельные силы го­рода, определяющие представления его жителей о должном и не должном, добре и зле, кра­соте и безобразии. Их нет на сцене, но нравственная атмосфера, ими порождённая, царит в сознании обы­вателей. Ясно, что это люди авторитетные: на них ориентируются, им подражают, к их мнениям подстраиваются все остальные. Таковы и Гаврила с Иваном, которые хотят выглядеть людьми нового времени, «прогрессив­ными», «передовыми». Они иронически от­носятся к национальным традициям и духовным святыням: быть в церкви в воскресный день они считают ниже своего достоинства. «Церковные службы», «пироги, щи и сон – до семи часов» да «чай до третьей тоски», – всё это в од­ном ряду в их сознании и всё это они с презрением отвер­гают как отжившую старину и «невежество». Носители старых традиций для них даже не люди, а какие-то пре­смыкающиеся, которые лишь к вечеру «выползут» на буль­вар, где сейчас «чистая» публика гуляет. Бряхимовцев уже не волнуют вопросы христианского благочестия, Страшного суда и возмездия за неправедную жизнь. У них свои ори­ентиры, свои «святыни», своё представление о призвании человека. К «чистой» публике, достойной поклонения, они относят крупных дельцов с громадным состоянием.

Таким дельцом – «святым» нового времени – являет­ся в их глазах Кнуров. Каждое утро меряет он бульвар на высоком берегу Волги взад и вперёд, «точно по обещанию», то есть по обету. А обет, как известно, давали в прошлые времена религиозно-благочестивые люди. Это было обеща­ние какого-либо доброго дела, данное Богу. Здесь же слу­жат не Богу, а мамоне – богатству и желудку. «Трудничество» Кнурова связано с обильными обедами, которые без подобных утренних моционов любой желудок не способен переварить. Кнуров профанирует и другую форму христи­анского благочестия – обет молчания, характерный для целой группы святых православной церкви, которые считали безмолвие «матерью всех добродетелей». Но побуди­тельным мотивом «безмолвия» Кнурова является по­чти сатанинская, языческая гордость. Не случайно в устах обывателей Кнуров определяется как «идол» – всесиль­ный и всевластный языческий кумир. Он настолько богат и горд, что в Бряхимове ему не с кем разговаривать. Если Дикой в «Грозе» хоть ругался и тем самым сближался с калиновским миром, был им обеспокоен, то Кнуров от бряхимовцев отошёл так далеко, что даже гневом своим их не удостаивает, но зато и вызывает в них чувство восхи­щения и зависти. Гаврила говорит: «Чудак ты. Как же ты хочешь, чтобы он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и мол­чит. Он и живёт здесь не подолгу от этого самого да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Моск­ву, в Петербург да заграницу, там ему просторнее».

Дру­гой купец, Василий Вожеватов, «разговорчив потому, что ещё молод: малодушеством занимается, ещё мало себя по­нимает; а в лета войдёт, такой же идол будет». Мера че­ловеческого великодушия связана у них с мерою отчужде­ния личности от мира, который её окружает. Вывернуты наизнанку все христианские ценности, все национальные святыни. Место «небесного града», «нового Иерусалима», занял у них Париж с его Всемирной выставкой, венцом их мечтаний.

На протяжении всей драмы Кнуров и Вожеватов подде­лываются под европейцев. Даже актёра-шута по кличке «Робинзон» Вожеватов с успехом выдаёт за англичанина. Кроме Парижа настоящего, столицы Франции, «обетован­ной земли» купеческой аристократии, есть в Бряхимове «Париж» для общего употребления – трактир с таким на­званием, в котором прожигает деньги мелкая купеческая сошка. Есть новая система «ценностей», соблюдаемая на всех этажах общества и на всех этажах одинаково удовлетворяемая: отправиться в Париж на выставку с краса­вицей наложницей или покутить вволю в трактире «Па­риж» под небом провинциального Бряхимова. «Потеряв рус­ский смысл, они не нажили европейского ума; русское они презирают, а иностранного не понимают», – писал Островский о купцах нового времени.

Такова, например, парижская газета, с которой не рас­стаётся Кнуров. Он её использует всякий раз при появле­нии нежелательного для него собеседника не по прямому назначению, а в качестве ширмы, с помощью которой он уединяется, погружаясь в горделивое отчуждение. Возмож­но, что и держит-то он её перед глазами «вверх ногами». По-своему трактует Вожеватов рецепт одного англичанина, директора фабрики, – пить шампанское натощак от на­сморка: вместо купеческого чая за самоваром он с утра рас­пивает в кофейне холодное шампанское из чайника («что­бы люди чего дурного не сказали»). Представления его о стиле европейской жизни не так уж далеко ушли от рассказов странницы Феклуши об экзотике заморских стран, где живут люди с пёсьими головами: «Англичане ведь це­лый день пьют вино с утра... Они три раза завтракают да потом обедают с шести часов до двенадцати».

Эти байки нисколько не смущают бряхимовцев: они искренне верят в английское происхождение провинциального комика Ро­бинзона. Карандышев со всей серьёзностью к нему обраща­ется: «Сэр Робинзон, прошу покорно сегодня откушать у меня». А на званом обеде, в ответ на злую шутку Робинзона, с восторженным подобострастием говорит: «Какой он оригинал! А, господа, каков оригинал! Сейчас видно, что англичанин...» Иностранцев ждут, иностранцами прельща­ются, от души стремятся стать нерусскими. Одна из сестёр Ларисы Огудаловой вышла замуж за «какого-то инос­транца», который на поверку оказался шулером. Другую её сестру «увез какой-то горец, кавказский князёк». «Как увидал, затрясся, заплакал даже – так две недели и сто­ял подле неё, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят, не до­вёз до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности».

Утрата национального «приданого» определяет, в конечном счете, и ту трагическую ситуацию, в кото­рой оказывается главная героиня пьесы Лариса Огудалова. О предыстории её жизни мы узнаем в драме из уст Василия Вожеватова. Островский не случайно использовал в «Бесприданнице» такой художествен­ный ход. Уже свершившаяся с Ларисой глубокая ду­шевная драма оценивается столпами современного общества. С чувством гордости Вожеватов говорит Кнурову, что на серьезные увлечения он не способен и совсем не замечает в себе того, что «любовью-то на­зывают», получая от бряхимовского «идола» полное одобрение: «Похвально, хорошим купцом будете». Для таких вот «хороших купцов», прибравших к ру­кам львиную долю национального капитала, стали ненужными невесты без приданого: «сколько прида­ных, столько и женихов, лишних нет – бесприданницам-то и недостаёт».

Обедневшие слои дворянства и купечества оказались за пределами высшего слоя, который получил возможность распоряжаться их жизнью и судьбами. Вот почему в новых исторических условиях дом Огу­даловых превратился в своеобразный театр, распоря­дителем которого является мать семейства Харита Игнатьева Огудалова, а невольными «актрисами» – её дочери-бесприданницы, талантами которых она откровенно торгует, продавая их мнимым женихам, давно превратившимся в «поклонников». «Ездить-то к ней все ездят, потому что весело очень: барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поёт, обращение свободное, оно и тянет. Ну, а жениться-то надо подумавши». В глазах богатых купцов такая  «театрализация»  или  «таборизация»  живой жизни вполне разумна и желательна: она становится источником их удовольствий и наслаждений. Вот и Васе Вожеватову частое посещение Огудаловых недёшево обходится. Но такие расходы для него необременительны: «Не разорюсь, Мокий Пармёныч. Что ж де­лать! За удовольствия платить надо, они даром не до­стаются, а бывать у них в доме – большое удовольствие».

Живая жизнь города Бряхимова начинает терять серьёзность и самодостаточность и принимает игровой характер. Мотив человека-вещи, человека-куклы оказывается в драме почти символическим. В один из острых моментов действия Лариса, обращаясь к матери и Карандышеву, говорит: «Я вижу, что я для вас кукла; поиграете вы со мной, изломаете и бросите». А потом осмеянный и брошенный столпами города и Ларисой Карандышев в отчаянии произносит моно­лог о том, с каким холодным бездушием они «разло­мали грудь у смешного человека, вырвали сердце, бросили под ноги и растоптали его».

Открытая жизнь в доме матери на первых порах нравится Ларисе, ибо она отвечает сути её одаренной, артистической натуры. Не случайно Островский утверждал, что «артист по своей художественной природе мало способен к семей­ной жизни, желает постоянно быть на виду и ищет обще­ственных удовольствий». Но именно потому он оказыва­ется наименее защищённым от развращающего влияния праздной и безнравственной аристократии. Вожеватов, например, так характеризует свою особую близость к Лари­се: «Да в чём моя близость? Лишний стаканчик шампанс­кого потихоньку от матери иногда налью, песенку выу­чу, романы вожу, которых девушкам читать не дают». А в ответ на уточнение Кнурова – «развращаете, значит, по­немножку», – заявляет: «Да мне что! Я ведь насильно не навязываю. Что ж мне об её нравственности заботиться: я ей  – не опекун».

Пережитая Ларисой драма совершенно не трогает серд­це Вожеватова. Напротив, она вызывает смех в его грубо­ватой, эгоцентрической душе. Одновременно с Достоевским Островский замечает появление синдро­ма «смердяковщины» в купеческой психологии, который в «Братьях Карама­зовых» закреплён в ёмкой формуле: «любят люди падение праведного и позор его». Вожеватов смеется над безогляд­ным увлечением Ларисы: «Какая чувствительная!» С ка­ким-то злорадством, с шутовским удовольствием он расска­зывает Кнурову о том незавидном положении, в котором бедная девушка оказалась после паратовской измены. Уни­жение высокого, попрание святого доставляет ему какое-то извращённое наслаждение. «Да, смешно даже. У ней иног­да слезинки на глазах, видно, поплакать задумала, а ма­менька улыбаться велит. Потом вдруг появился этот кас­сир... Вот бросал деньги-то, так и засыпал Хариту Игна­тьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! (Смеётся.) С ме­сяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя».

Буквально на глазах у Кнурова и Вожеватова рож­даются люди-химеры, чудовищные порождения их шутовского смеха и жутковатые карикатуры на них самих. Таков Карандышев. Этот человек, от природы неглупый и просвещённый, много лет был объектом самого беззастенчивого и наглого шутовства. Сквозь вожеватовский смех, которым сопровождается его рассказ о Карандышеве, пробивается глубокая драма незаурядной личности, подвергавшейся повседневному унижению, впадавшей порою в отчаяние, пытав­шейся кончить жизнь самоубийством. Методично вытравли­валось из Карандышева его живое, благородное суще­ство, пока он не превратился в человека-пародию, не­терпеливого нищего, страстно ненавидящего «силь­ных мира сего» и тайно вожделеющего стать таким, как они, восторжествовать над ними с горделивой надменностью и презрением. Ненасытимое самолю­бие, уязвлённая гордость подавляют в Карандышеве все иные сердечные движения. Даже любовь его к Ларисе превращается в повод для торжества тщеславных чувств.

Главная героиня «Бесприданницы» своим харак­тером и трагической судьбой заставляет нас вспом­нить о «Грозе». Молодая девушка из небогатой семьи, чистая и любящая жизнь, художественно ода­рённая, сталкивается с миром дельцов, где красота продаётся и покупается, предаётся поруганию. В от­личие от всех героев драмы она на редкость открыта и простодушна, не умеет хитрить и не может скры­вать свои чувства от окружающих. Подобно Катерине Кабановой, она бы тоже могла сказать о себе: «Обманывать-то я не умею, скрыть-то ничего не могу».

Но между Катериной в «Грозе» и Ларисой в «Бесприданнице»   существует большое различие.  Душа Катерины вырастает из народных песен, сказок и легенд, одухотворённых нравственными ценностями Православия. Народная культура поддерживает её на крутых жизненных поворотах, даёт ей опору. Характер Катерины целен, устойчив и решителен.

Лариса – человек нового времени, порвавшего связи с тысячелетней народной традицией, освободившего человека от бремени стыда, чести и совести. Мир сделался холоднее и безжалостнее: очерствели сердца, люди стали друг к другу равнодушными. Лариса, по сравнению с Катериной, девушка гораздо более хрупкая, лёгкая и незащищённая. От холода внешнего мира её спасает в какой-то мере художественная одарённость, причастность к светской культуре, музыке и литературе. В её музыкально-чуткой душе звучит цыганская песня и русский романс. Её натура более утончённа и психологически многокрасочна, но она лишена свойственной Катерине внутренней силы и бескомпромиссности. В утончённой красоте её есть некий изъян, некий холодок – признак нового времени. Это красота самодовлеющая, от многого в жизни уходящая, порою как бы свободная от добра, порою изменяющая правде-истине. Это красота, подверженная искушениям и соблазнам, рождённая теряющей веру душой.

Поэтическая натура героини летит над миром на крыльях музыки. Лариса прекрасно поёт, играет на фортепиано, гитара звучит в её руках. Своим искусством она способна тронуть на мгновение чёрствые сердца миллионщиков и дельцов. Лариса – значимое имя: в пере­воде с греческого – это чайка. Мечтательная и артис­тичная, она склонна не замечать, не видеть в людях пошлых сторон, она воспринимает мир глазами геро­ини романса и хочет жить и действовать в соответст­вии с ним. Она впервые появляется на сцене с тяжким грузом горького разочарования. Ещё не изжита в душе дра­ма первого любовного увлечения Паратовым, ещё не сошла с лица краска стыда от того скандала, который случился в их доме при попустительстве жадной до денег матери. Теперь Лариса чуждается общества. Она сидит одиноко на скамье у чугунной решётки и смотрит в заволжские дали. Ей хочется тишины и по­коя, тёплого семейного гнезда, сердечной ласки и участия.

А в это время её жених Карандышев, оставив не­весту в одиночестве, величается перед Вожеватовым и Кнуровым, не замечая их иронии, их отношения к нему как к клоуну, шуту. Так жалок он в своих поту­гах стать на одну ногу с ними! И первый разговор Ларисы с Карандышевым на­глядно обнажает пропасть, глухую стену непонима­ния, почти полное несовпадение их душевных состоя­ний и даже отсутствие желания понять друг друга. Ларисе хочется скорее оставить эту жизнь, которая испепелила душу и принесла ей столько горя. Но Ка­рандышев глух к её мольбе.

Самолюбием и тщеславием пропитаны все поры бряхимовского общества от богатых до бедных его слоёв. «Самолюбие! – бросает Лариса упрёк Карандышеву. – Вы только о себе. Все себя любят! Когда же меня-то будет любить кто-нибудь? Доведёте вы меня до погибели». Но ведь и Карандышев упрекает Ларису «сквозь слёзы»: «Пожалейте вы меня хоть сколько-нибудь! Пусть хоть посторонние-то думают, что вы любите меня, что выбор ваш был свободен». Надо бы и ей быть осторожнее: разве она не видит, что положение Карандышева не менее драматично, чем её, разве она не знает, как его унижали и третировали, как выставляли и выставляют шутом на глазах у всего «блестящего общества»?

Приезд Паратова выводит Ларису в последний раз из глубочайшего разочарования и рождает в её душе последнюю вспышку надежды и веры в искреннюю, безоглядную и возвышенную любовь. Как человек талантливый и одарённый, она склонна заблуждаться и ошибаться в людях, приписывать им достоинства, которых нет, или преувеличивать добрые качества их душ, не замечая или обходя все слабости. Для неё существует только мир чистых страстей, бескорыстной любви и очарования. Паратов, судовладелец и блестящий барин, не случайно кажется Ларисе идеалом мужчины. Есть в нём нечто, выгодно отличающее его от купеческого окружения. Соблазняясь Ларисой вновь, во второй свой приезд в Бряхимов, Паратов искренне говорит: «Погодите, погодите винить меня! Я ещё не совсем опошлился, не совсем огрубел; во мне врождённого торгашества нет; благородные чувства ещё шевелятся в душе моей». В глазах Ларисы Паратов – человек широкой души и щедрого сердца, в порыве искреннего увлечения готовый поставить на карту не только чужую, но и свою жизнь.

Достоевский в «Братьях Карамазовых» отметит парадоксаль­ную широту современного человека, в котором высочайший иде­ал уживается с величайшим безобразием. Душевные взлёты Па­ратова завершаются торжеством трезвой прозы и делового расчёта. Обращаясь к Кнурову, он заявляет: «У меня, Мокий Пармёныч, ничего заветного нет; найду выгоду, так всё продам, что угодно». Речь идёт о пароходе «Ласточка». Но так же, как с «Ласточкой», он поступает и с Ларисой: оставляет её ради выго­ды (женитьбы на миллионе), а губит ради легкомысленного удо­вольствия.

В случившейся трагедии виновата и Лариса, в своём душевном парении плохо чувствующая людей. Ведь в общении с Паратовым она слышит только то, что хочет от него услышать, и не замечает того, что, казалось бы, должно её насторожить. Так, Паратов говорит: «Уступить вас я могу, я должен по обстоятельствам»; «Я вас целый год не слыхал, да, вероятно, и не услышу уж более». Наконец, он откровенно сетует: «На что я променял вас». Но Лариса слышит лишь то, что ей нужно сейчас: он её любит, он вновь ею увлечён. И когда, обольстив Ларису, Паратов ухо­дит, он действительно субъективно честен, а упрек Ларисы:  «Что же вы молчали? Безбожно, безбож­но!» – пролетает мимо цели: Паратов не молчал, но Лариса слушала его по-своему. Обманутым оказался не только Карандышев, жестоко обманулась и сама Лариса. В отчаянии она хочет броситься в Волгу или вниз, с крутого волжского берега, но какая-то сила останавливает её.

Нет, Лариса – не Катерина, у которой вера в единство добра, правды и красоты питала цельность и решительность характера.  В сознании её вдруг пробегает толь­ко что сделанное Кнуровым предложение стать бога­той содержанкой: «Кнуров... роскошь, блеск...» Несмотря на видимое отталкивание от соблазна, он не возмущает, не пробуждает в ней бунта оскорблён­ных женских чувств. «Разврат... ох, нет... Просто ре­шимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить...»

Это нравственное безволие и бесчувствие, конечно, Ларису не украшают. И лишь Карандышев выводит её из оце­пенения, бросая ей в лицо горькие, обидные, но справед­ливые слова: «Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку – и это не оскорбление? Хороши ваши приятели! Какое уважение к вам! Они не смотрят на вас как на женщину, как на челове­ка, – человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас, как на вещь».

Даже после этих слов, звонких как пощёчина, «прозре­нье» Ларисы очень противоречиво. Оно напоминает знаме­нитый бунт Настасьи Филипповны из романа Достоевско­го «Идиот», в основе которого лежат гордые и самолюби­вые чувства пренебрежения к порицанию. Вы считаете меня вещью, вы мною пренебрегаете, а я презираю ваше пренеб­режение и действительно стану вещью, да ещё какой до­рогой!

Здесь очень важно понять психологическую подоплёку цинических слов «глубоко оскорблённой» героини и не принять их за чистую монету, не увидеть в них прямой смысл. Поздний Островский обращается к людям, тип ко­торых станет характерным для эпохи Чехова. Это люди пси­хически неустойчивые, их мысли и чувства, их характеры не укладываются целиком и полностью в произносимые слова. За прямым смыслом слова возникает сложное «под­водное течение», подтекст, иногда придающий слову обрат­ное его прямому смыслу значение.

Когда в безумном порыве Карандышев хватает Ларису за руку и с алчностью собственника кричит: «Я беру вас, я ваш хозяин!» – Лариса брезгливо отталкивает его: «О, нет! Каждой вещи своя цена есть... Ха, ха, ха... я слишком дорога для вас». И только после запоздалого карандышевского «я вас люблю, люблю» душа Ларисы начинает оттаивать и возвращаться к себе: «Лжёте. Я любви искала и не нашла. На меня смот­рели и смотрят, как на забаву...  А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла... её нет на свете... нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота. Подите, вашей я быть не могу».

Выстрел Карандышева как бы завершает это возвраще­ние: «Милый мой, какое благодеяние вы для меня сдела­ли! Пистолет сюда, сюда на стол! Это я сама... сама... Ах, какое благодеяние». В нерасчётливом поступке Каранды­шева она находит проявление живого чувства и умирает со словами христианского прощения на устах: «Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо… умереть... Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь... вы все хорошие люди... я вас всех... всех люблю».

Пожалуй, в «Бесприданнице» только этот финал и напо­минает о вечных христианских ценностях жизни, так без­божно попиравшихся буквально всеми героями драмы: «Вы слышали, что сказано «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» (Левит, 10, 17–18). А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благо­творите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелева­ет солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посы­лает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5, 43–45). Последние слова Ларисы полны безграничного христи­анского сострадания, всепрощения, любви и милосердия, связанного с осознанием героиней и своей и всеобщей винов­ности, породившей «стужу людских сердец». И не горький цинизм, а сознание спасительной силы христианской люб­ви звучит в прощальных словах Ларисы. Поздний Остро­вский приходит к мысли, что всё мирское зло в современ­ной России связано с глубоким религиозным кризисом, охватившим её от корней до вершин.

Нельзя не обратить внимания на особую роль в  композиционной иерархии драмы провинциального актёра Аркадия Счастливцева (Робинзона). Трагическая судьба таланта, связанная с темой Ларисы, в сюжетной линии Робинзона предстаёт в комически сниженном варианте. Но именно   наличие   в   «Бесприданнице»   комедийного «дна» даёт читателю и зрителю ощущение той трагической высоты, до которой поднимается в финале Лариса. В образе Робинзона Островский изображает те разрушительные последствия, к которым приводит талантливого человека общение с «кружками праздной, богатой и не совсем нравственной молодежи», ищущей  «артистов для того,  чтобы разнообразить свои шумные удовольствия». Драма, которая предчувствуется Ларисой как трагическая возможность («поиграете вы мной, изломаете и бросите»), в комедийном варианте с Робинзоном случается на каждом шагу.

Вместе с тем между этими героями Островский подмечает некоторое сходство – родовой признак талантливых натур. Подобно Ларисе Робинзон доверчив и простодушен, «хитрости» в нём тоже нет. В кульминации драмы параллельно друг другу совер­шаются два обмана: Ларисы – Паратовым и Робинзона – Вожеватовым. Лариса обманывается в надеж­де на возвышенную любовь, Робинзон – в  поездке на Всемирную выставку. Таким образом, ключевая в «Бесприданнице» тема гибели талант­ливой личности раскрывается  в двух её ипостасях: трагической и комической.

Драма «Бесприданница» стала вершиной творчест­ва Островского, произведением, в котором сошлись в удивительно ёмком художественном синтезе мотивы и темы большинства пьес позднего периода. В «Бесприданнице» Островский приходит к раскрытию психологически слож­ных человеческих характеров и жизненных конфликтов. Не случайно в роли Ларисы прослави­лась В. Ф. Комиссаржевская, актриса утончённых духовных оза­рений, которой суждено было сыграть потом Нину Заречную в «Чайке» А. П. Чехова. Поздний Островский создаёт драму, по психологической глубине уже предвосхищающую появление но­вого театра – театра Чехова.

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук