У лукоморья дуб зелёный,
Златая цепь на дубе том.
А.С. Пушкин
Такое есть село иль нет,
Где сказка мёд, в меду том ложка?
Из сотен весей брал сюжет
Духмяной ягодой в лукошко.
Плескалась пёстрая толпа
Моих разбросанных героев -
От деревенского попа
До обитателей покоев.
От ульев чудных и колод
И до московских медогонок,
Мне надарил простой народ
Иголок странных и иконок.
Дубовой притолоки брус,
Хранимый умною иглою,
Не пустит в дом чужой картуз
И плат со славою лихою.
Не влезут с рожками князьки
И их испорченные слуги.
Я, как народ, на косяки
Повесил старые присухи.
Отпив от чаши три глотка
Живой воды из Лукоморья,
Вздыхал в томлении, пока
Душа вернётся с богомолья.
Везде поставлены кресты
То троеперстием, то мелом.
До сказки новой полверсты
При путешествии умелом.
Тропа лежит через миры,
Подножку ставящие слогу.
Постой, читатель, покури
И, помолившись, в путь-дорогу!
Пройдёшь успешно - ложкой мёд
Хлебай, пока не станет горько.
А там, где за душу возьмёт,
Спасёт молитва и иголка.
Полна нечистых и святых
Моя печатная колода.
Припас немало я интриг
Для любопытного народа.
Вы поудобнее, чтецы,
Седлайте добрые диваны.
Поэмы сложены венцы,
Прошу вас, господа и дамы!
Пролог
Люблю людей мастеровых
С неторопливым умным сказом,
Что так похож на белый стих,
Послушный авторским проказам.
Ещё - на снятый маскхалат;
Рассказчик слова проявитель.
Он и горшок тут, и ухват,
И искры Божией хранитель.
Он столько доброго успел;
В припевки просятся излишки.
С такою жадностью запел,
С какою режутся в картишки.
Песнь первая
С Завадским свёл из Селищ пред,
Поместья внук и сын дворянства,
Дававший вовремя совет
Трём поколениям крестьянства.
Пока достойный оппонент
Ведёт весёлые дебаты,
Любовно выпишет поэт
Свой сказ про милые пенаты.
Я сам не раз был восхищён
Старинной родиной Ивана.
Его вниманием польщён,
Как гений силою титана.
Он и воздушен, и крылат,
Как всякий ловкий небожитель.
Гранитчик каменных палат,
Дворцов значительных строитель.
И коль стоит вопрос ребром,
И грань отёсана до блеска,
Зову в казённый красный дом
Для ощущения контекста.
Малиной зреют изразцы
На вазе печки кабинета.
А сруба древнего венцы
Звенят почище табурета.
Его намедни рукодел
За вечер вырубил, скучая,
Топор хотел, да не вспотел,
Грызясь по-дружески с сучками.
Ни короед, ни муравей
Не точат дивную законность.
Над тем чертогом соловей
Века оттачивает звонкость.
Дом видел ангелов, чертей,
С чего и выбился в контору.
И домовой, и чародей
Не любят нынешнюю пору.
И ждут каких-то новых дел
Под ржанье застоялой тройки.
Поэт тогда уж разглядел
Черты грядущей перестройки.
Хоть запоздал гранитный ас,
Читатель, не слезай с дивана.
Ведь в Селищах гуляет квас
Для ублажения Ивана.
Мастера
Хозяин голубых кровей
По странной воле партбилета
Сберёг контору средь аллей,
Чертог, доставшийся от деда.
Собранья били тут больней,
Чем плетью царские жандармы.
А пред прощал из-под бровей
Разбушевавшиеся кармы.
Зато семейства те сберёг,
Что с роду слыли мастерами,
Не забивался, дабы рог,
Богатый редкими дарами.
На славных вешали собак,
Стамеской врезанных в наличник.
И за сараями табак
Рубил к утру единоличник.
Меда вкушали опера,
Фисташки грызли и имбири.
Рыдали долго Севера,
Ревели буйные Сибири.
Но самых радостных в рядно[1]
Колхозы мудро приодели
И камнем бросили на дно,
Чтоб самородком не блестели.
Руду видать издалека.
(Славяне кровь зовут рудою).
Голыш, размол от ледника,
На поле вырастет горою.
И в срок из омутов-виров
За справкой в сельскую контору
Нырнули зубы мастеров
И тут же в город дали дёру.
Эпоха Кузькиной мамаши
Чрез десять пальцев от войны
Сменилось царство новой злобой.
Ослы дрожали и слоны
Пред пересахаренной бомбой[2] .
А мы дрожали от афиш,
С которых лезли аполлоны.
Сияли молнии от фикс,
Как от фокстрота панталоны.
Деревня - стойбище охот.
Крутились бойкие агенты,
Вертя отчаянный народ
Под сочинённые легенды.
В Москву вострил кирзу Иван,
Колхозный каменщик Завадский,
Синицей сунувший в карман
Задатка гербовые цацки.
Почти Твардовского печник,
Ел для Данилы мало каши![3]
Он был толковый ученик
Эпохи Кузькиной мамаши.
Усадьба резалась под тын,
Под крышей плакала качалка.
Ржаное солнце застил блин
Из кукурузного початка.
Американскому кийку[4]
Молился вождь, как лысый пастор.
Но в этой сказке дураку
Нужны лишь девица и паспорт.
Колхоз, конечно, не уздень,
Да вяжет крепко ремешками.
Селу приелся трудодень
С его грудастыми мешками.
Рванёшь - развяжется пупок,
Особенно, где хлеб возами
Влезал, кряхтя, на потолок,
Скрипящий ржавыми весами.
Пуста вот только калита,
Рубли не сеяли, не жали.
Да ведь не ради живота
Даны нам русские скрижали.
А тут, как чёрт, сверлил агент
Весь день лохматые затылки.
Ползла в решительный момент
Затычка « Правдой» из бутылки.
Проворность била по рукам,
И стлалась мягкая солома
Поближе к звонким колоскам
Московского горисполкома.
Общага всё ж милей тюрьмы,
Хотя без сада и без грядки.
Болеют русские умы,
Когда кончаются порядки.
Не вековать же без деньги,
Копаясь в бульбе и навозе,
Косясь, как вол из-под дуги,
На погоняльщика в обозе.
Надоедает канитель
И игры в малые победы.
Иван Завадский всё ж хотел,
Чтоб от Кремля и от газеты!
Протёрли простыни речей
До дыр крестьян десятидворки[5].
Тут без печатных калачей
Не успокоить кривотолки.
Учителя от партбюро
Тащились с выпечкою в хаты.
Лапшою резало перо
Хрущёвский тезис на цитаты.
И с семилеткою сельчан
Терзали многие моменты.
Речей курочился кочан
До чёрных строк - аплодисменты!
Народ понятливо кивал,
Собой гордились педагоги.
Мечтал тут даже коновал,
Как сивка-бурка сделать ноги.
Прощание
Иван в румяный вечерок
На отходную звал Романа,
Что знал во всём великий толк,
Не исключая и обмана.
По части всякой удальца,
Для баб одно очарованье.
Стакан хорошего винца
Будил нескромные желанья.
Сосед Ивана увлечён:
-Такие, паря, перспективы!
Глядишь, мы все перетечём
Потом в московские квартиры.
А тут пахать-то не резон
Без блата и без аппарата.
Мечтаю сесть я на «газон»
С железной помощью домкрата.
Учусь со смыслом плантовать,
В чём догоняю половину.
И лет примерно через пять
Себе отгрохаю домину.
Тогда прошу в урочный час;
С женой расставим разносолы
И смерим жизню без прикрас,
Где чернозём, а где подзолы.
Пускай тебе в Москве везёт,
Как китобойщику в путину.
Взял председатель в оборот,
Всех нас, вам выдав паспортину.
Прощался долго соловей,
Впервые зарыдав на ветке.
Не все из голубых кровей
Давали вольную, как предки.
Из поля, луга и из ферм
Опасно дёргать населенье.
Фено`мен то иль феноме`н,
Пока не ставлю ударенье.
Боюсь, когда наш Божий дар
Уходит в золотую жилу.
В казённый орден и в медаль,
А то и в скользкую машину.
Лукавых наказал Господь
И именами, и кубышкой.
Душе всё то перебороть
Всегда приходится с одышкой.
Открыты тракты мужику
С его горячими руками.
И не куда-нибудь - в Москву,
С её церквами и клопами!
В общагах отчие места
Из душ вытравливались хлором.
Там заводила лимита[6]
И песни, и знакомства хором.
А скорый пленум областной
По урожаю и приплоду
Решил, что сельский крепостной
Уж больно рвётся на свободу.
Кто будет США перегонять
Назло припадочному блюзу.
Одна ведь Кузькина-то мать
Растить не сможет кукурузу.
Отпустим ...без обиняков,
Москва сотрётся в полукровку,
Пуская чёрных мужиков
В цивилизованную койку.
Сравнениям ни я не рад,
Ни гость подземных электричек.
Жмёт руку пролетариат,
Не сняв ежовых рукавичек.
Крестьян боится гегемон,
Как девку древняя кокетка.
В метро качается вагон
От жадной прыти конкурента.
Река меж ними широка.
Стереть попробуй эти грани.
Чтоб в грунт московского горшка
Врос куст заплаканной герани.
Зато годков через полста,
Уж в закороченную фазу,
Их внуков стройкам не достать,
Прилипнут мягким к унитазу.
Из сёл ушёл лихой задор,
Как за околицу дорога.
Толкали веси под подол
Жилища живность от налога.
А то инспектор - крохобор -
Зайдёт, имея зуб, как финку.
И на крыльце взлетит топор
Охранной грамотой подсвинку.
От корешков и до вершков
Вся жизнь по-своему блатная.
Танцует сажей средь горшков
Очередная докладная.
Коль сам большой - не будь лапшой.
Тут каждый - Даль и толкователь.
-Ты станешь в городе Левшой,-
Шутил, прощаясь, председатель.
Видал немало городских
С душой, как провод оголённой.
В них ни на искру не затих
Огонь провинции зелёной.
Непроницаем тот пожар
Для глаз остуженного люда.
И ждёт заплаканная шаль
Детей явления, как чуда.
Стезёй ушедших столбовой
В столицах догонять победу.
Где жезлом правит постовой
И дыроколом ставит мету.
Счастливых мало будет там,
Особо в первом поколенье.
К семи заслуженным потам
Лет семь не льнёт благословенье.
Что нехотя давала мать,
Взмахнув дрожащею иконой.
В казённом доме благодать
Бывает, думаю, бездомной.
Отчим
Всё может царь или генсек,
Смирясь с собой, толпой и бесом.
Как поле сельское рассек
Очередной плешивый кесарь.
Плуг не запашет эти швы,
Их не зачешешь бороною.
Мы в чём-то все ущемлены,
Как и обласканы страною.
Любая власть, держу пари,
То в шоколаде, а то в мыле.
Не надо думать, что цари
Даны, чтоб руки лишь умыли
В крови пропавших без вины
Со славой страшною коллизий.
Все в оппозиции сильны,
Ломясь с семьёю к коммунизму.
Я понимаю, что Хрущом
Не зря ославили Хрущёва.
А вот насколько он - причём -
Лишь знает адская трущоба.
Нам лучше то не понимать;
Царям и царские награды.
Не одного Ивана мать
Слезой подмыла угол хаты.
А как же водородный щит
И мир ликующий: Га-га-рин!
Строй истерически трещит
От исторических прогалин.
Века назад Василь Немчин[7],
Кормилец мифов и провидец,
Без всяких следствий и причин
Назвал вождей как очевидец.
В том веке с кем он заодно
Сидел на хитром пьедестале,
Прознав про лобное пятно
И про бровастые медали?
А о Хрущёве даже встарь
Ни слова - выведен за скобки.
Как будто был не секретарь,
А чёртик лысый из коробки.
Кому бетон, кому батон,
Кому ботинок и ракету.
Он покидал партийный трон,
Как Чацкий, требуя карету.
Похмелье горькое вождей
Москва не раз перевидала.
Сначала царь, потом злодей
По воле ближнего квартала.
Тот на похмелье ходовой,
Вхож во дворец отца державы.
Лежит паркет там золотой,
Заметь, читатель, из дубравы.
В те годы нации отец,
Сказать по правде, русских отчим,
Чтоб съездов выстроить дворец,
Немало хижин раскурочил.
Блеснул там люд мастеровой
Осколком мастера Данилы.
Куда же делся мой герой?
Да к черту лысому на вилы!
Из мемуаров охранника Хрущёва
Пред испытанием ракет
Генштабовские эрудиты
Вдруг вспомнили про туалет
На полигоне для Никиты.
Верховный тоже генерал,
И всё естественное в норме.
Приказ на то и уповал,
Стройбату отданный по форме.
Как в сказке, на пески у гор,
Владенья бывшие эмира,
Бортами завезён набор
Для туалетного ампира.
Кирпич и краски, и цемент,
Аккумулятор и проводка,
С цветными кранами пакет,
Водонапорная колонка.
На танке притащили бур
Искать оазис под барханом.
Стройбат кирзовые обул
И десантирован к джейранам.
В рекордный срок был сдан объект,
Мы каждую продули трубку.
В кануны запуска ракет
Шпион залезет и под юбку.
Пока же кремниевый шрам
От мегатонны остужался,
Никиту повели к шатрам,
Чтоб шашлыку поулыбался!
На чистом воздухе обед
В желудке главном замурлыкал.
Босс за углом шатра брезент
Казённым ливнем опиликал.
Кивнул башкою вдоль плато,
Умчался лагерь из пустыни.
И после цирка шапито
Никто уж не бывал в кабине.
Вздыхал я на чужом пиру,
Что вождь промчался мимо цели.
Послало спутник ЦРУ
За снимком славной цитадели.
Каменная грамота
Коль сила бродит в колоске,
Не обделённым эндоспермом,
Не затеряется в Москве
Мужик, что в Селищах был первым.
Иван Завадский средь спецов
По огранёнию гранита,
Прижился он среди дворцов
Почти как лысый вождь Никита.
Гранит там полный господин
И курит с мрамором сигары.
Там съезды гулкие седин
Похожи чем-то на кагалы.
Дрожит державный холодок
Промеж точёными щеками.
Там каждый запуск и виток
Определён большевиками.
Словес отброшу скорлупу
И подпою родному гимну,
Что перемешивал толпу
В народ, закаливая глину.
Земля - колыска для крестьян,
Валун - подножие чертога.
Я знаю, каменный кристалл
Творенье мыслящее Бога.
Но чью беременность хранит
Горы пещеристое пузо,
Не проболтается гранит
И малахитовая друза.
Полны запретные миры
Надёжно спрятанных обетов.
Для посвящённых попурри
На тему дивных самоцветов.
Открытий глыбу подымал
Юшки`н геолог или Ю`шкин[8].
Он намекал, что минерал
Талантлив может быть, как Пушкин.
Академический трактат
Бедней в сравнениях, меж нами.
Но смысл весь в том, что мира тракт
Такими вымощен камнями.
Вот тут поставлю я абзац
Для уточнения проблемы.
Сопровождает горный кварц,
Считай, все древние тотемы.
Юшкин научный корифей,
Открывший мысленную фазу.
Пропел, как северный Орфей,
Ту вулканическую фразу.
Теперь вождям повеселей
У смерти прятаться в подоле,
Забравшись в вечный мавзолей,
Как продолжение юдоли.
Припаркой мёртвому салют,
Или особое камланье.
Но камни те возопиют,
Кажись, так сказано в Писанье!
И мрамор белый, и гранит -
Земли надёжные пластинки.
Тут тайны рока и молитв
Хранят заветные песчинки.
На них записан вещий код
Всех тех, кто скоро поумнеет.
Есть у меня учёный кот,
Что в этом деле разумеет.
В Кремле видна рука волхвов;
И смех Бессмертного Кащея
На протяжении веков
Весь клир замаливал священный.
На пятачке сошлись дворцы
И все блаженные соборы.
В каноны вписаны творцы,
Цари, царевичи и воры.
Тут обладатели папах,
Верховных сил стереотипы,
В стене оставили свой прах,
Как ДНК и микрочипы.
Не веря в правду новых тел,
Руси чиновные патроны
Предпочитают канитель
И верят в будущие клоны.
Не Божьи те для жизни ТАМ,
Земные, с биркой логотипа.
Создаст их нам научный хам,
Подобно снадобью от гриппа.
Песнь вторая
Тайный знак
Священных мучаем коров;
На то с рождения мы падки.
У всех хороших мастеров
Видны и в бане отпечатки.
Ивана родинка, пятно,
Пониже, скажем, поясницы,
В селе родном давным-давно
Бывала притчей во языцех.
Чернела башенка Кремля,
Планиды тайные посылы.
Любой язычник от комля
Вам скажет - знак нечистой силы!
На ясный день наводит тень
Она лукавыми словами.
Срубил отец Ивана пень,
Поехав в рощу за дровами.
Вдруг посреди лесных дорог,
Ругаясь бойко матюгами,
Возник, покачивая, стог
Кривыми ветками-рогами.
То пропадал, то вылезал,
Страша конягу и возницу.
С овчинку небо показал,
А землю - прямо с рукавицу.
Два раза дал под зад пинком,
Пребольно хлопнул по затылку.
Тянулся нагло за пеньком,
Вертя меж сучьями дубинку.
Крестьянин, угодивший в плен
Сей перекошенной мороки,
С саней поспешно сбросил пень,
Аж в крылья хлопнули сороки!
Тот стог пропал, вдали село
Открыли чистые берёзы.
Ещё встречаются зело
Не объяснимые курьёзы.
А дома, прикусив язык,
Семья прислушивалась к звукам.
Не пень срубил в лесу мужик,
А бесу-малолетке кумпол.
Мужик любому б заказал
Махать по роще топорами.
Совет был бабий - на базар
Идти с повинной и дарами.
Проявится там леший-стог:
Высокий, с чёрной бородою,
Весь в красном, с шапки до сапог.
-Цыган иль кто?
-Да чёрт с дудою!
Пришёл! А тот средь кутерьмы
Стоит, бандит с большой дороги.
Недавно, может, из тюрьмы.
Ему мужик наш прямо в ноги:
Прости, мол, леший, за сынка.
Откуда знать про все напасти.
А чёрный мимо мужика
Глядит, пуская дым из пасти.
Народ шумит со всех сторон,
В упор не видит странной пары.
И ловит весело ворон,
Как лозунг ловят коммунары.
-С какого боку, есть ли бок,
А вдруг дойдёт до отомщенья,-
Мужик у красных лёг сапог
И умоляет о прощенье.
Движок колотится в груди,
Как будто с бабой молодою.
А чёрт: «Чего ты, уходи»,-
И брызжет искры бородою.
Как долго донимал злодей
В тулупе душу челобитца?
Я знать не знаю, из людей
То только ведает убийца.
Лесной варнак захохотал,
На рынке лошади заржали:
-Да чёрт с тобой, иди, нахал,
Носи отравленное жало.
Но есть условие одно -
В расчёт за сыновы зарубки
Поставлю твоему пятно,
Чтоб мог свистеть он в наши дудки.
Глядишь, походит по земле,
Поцедит горюшко ковшами.
Мы соберём ещё в Кремле
Народец с нашими ушами.-
Крестьянин вскорости помёр,
Как все, кто в Вере колебался.
А сыну каждый мухомор
В лесу при встрече улыбался.
Кивал кувшинками затон,
Звенели красные осины.
И сказку бормотал тритон
Под пузом мельничной плотины.
Бывало, матушка вздохнёт,
Узнав про странности с Ивашкой.
Оставил всё же живоглот
Свой знак неясный под рубашкой.
С мальчонкой рядом бес чихал,
Услышав Божьи разговоры.
И сразу кучка мерзких харь
Неслась в лесные коридоры.
Печи-свечи
Годков примерно до семи
Сыночка мучили суроки.
Потом без спроса из семьи
Ушли ватагой замороки.
Царил в сиротской хате мир,
Над ликом в розах полотенца.
В свой срок есть Бог и есть кумир
У знаменитого умельца.
Теснилась улица свечей;
Из дуба и берёзы срубы.
Резных Ивановых печей
Дымились каменные трубы.
....................................
Оброс по жизни камнетёс
Седым мистическим туманом.
Вокруг я сделал столько вёрст,
Пора уж встретиться с Иваном!
По слухам, он сейчас в селе.
Народ в чужом и смел, и сведущ.
О чём мечталось на заре,
Не новость к вечеру для Селищ.
Огонь светёлок не потух,
На витражи не жалко красок.
Над крышей конь или петух
Хранят от духов и побасок.
От леших, сов и упырей.
И звёзд заклятых их - вечерниц.
Среди хлебов цветёт пырей,
Как сатанинский подселенец.
Крестьянин проливает пот,
Всё лето дёргает пришельца.
А тот торчит и соки пьёт
Из красных пальцев земледельца.
Кому идёт блатной налог?
Не в Вифлеем же и не в Мекку.
То ль попустительствует Бог,
То ль не под силу человеку.
Есть много тайн у профессур
Закрытых навьих академий.
В любые клавиши натур
Людей разыгрывает демон.
Меня увольте от примет.
В гаданье кроется греховность.
И белый цвет, и чёрный цвет -
Такая хитрая условность.
Как поощрение и чин,
И губернаторская должность.
Но всё ж сравненье величин
Во мне рождает осторожность.
Стою, любуюсь на большак:
Холсты весёлые природы.
А где-то там шипит лешак,
Как уксус яблочный от соды.
Дубняк в берёзовых венках,
Не та ли самая дубрава,
Где век в козловых сапогах
Пыхтит лохматая орава.
Где, говорят, и до сих пор
Порубщиков блуждают сани.
Идёт село наперекор
Всем тем, кому поёт осанну.
Великой двойственности нрав
Взрастила барщина и иго.
Бывает чёрствой для держав
Та многослойная коврига.
Козни
Епархиального дьячка
Сюда б в Ивановы пенаты.
Тогда без пня бы и сучка
Молились селищские хаты.
Пока ж в избушке по ночам,
Родной обители Ивана,
Как будто толпы англичан,
На Русь натравливая пана,
Орут... Иль стаи рыжих крыс
В подполье режут горностая.
Прохожих одолела мысль -
У бесов свадебка блатная.
То ль водяного домовой
Позвал, то ль чествуют кикимор.
Зачем свой дом мастеровой
В годину трудную покинул.
Теперь ни шагу он домой,
Попробуй, уживись с чертями.
Страдает домик под луной,
Скрипя безмозглыми костями.
В окне покажется скелет,
На ферме вздрогнет сторожиха.
Со смертью матушки столь лет
В той хате обитает Лихо.
Приезжий мастер на бобах
Живёт у бабушки Прасковьи.
В селе свой давний Карабах
И не объявленные войны.
Для деревенских не секрет -
Причина внутренних баталий.
С ума сошёл наш белый свет,
Пока мы чёрный обретали.
Мастеровой меж двух огней
На камне красном восседает:
Один огонь сосёт елей,
Второй же кровь предпочитает.
Иван зависит от пенька
Каким-то выщербленным боком.
Гранитной бабы паренька
Задеть боится ненароком.
Хоть пей - не пей, а не дыши,
От пыли с искрами не кашляй.
Скорей всего, есть малыши
У молчаливой истуканши.
Бабушка Прасковья
Читатель, не кривись, смотри,
Как нас учили, прямо в корень.
Губерний две, а то и три
Лет сорок ведают Прасковью.
Всех со времён святой войны
Она надеждой одаряла.
Ни звёзд не знала, ни луны,
А только солнцу доверяла.
Живут в России ведуны
От чёрной силы и от Бога.
Одни глядятся в чугуны,
Другие в зеркало чертога.
Что выше вышнего блестит
Примером вечным для юдоли.
Сердечко наше золотит,
Но не садится на ладони.
Я сам, когда был млад и глуп,
И ждал от девы облегченья,
Ходил по выходным не в клуб,
А к бабкам слушать поученья.
У Паши павы на сносях
Искали весточки и лада.
Им открывалась в небесах
Фигура ихнего солдата.
В окопе милое лицо,
Крупицы пороха и пота.
Любовно пишет письмецо
Перед атакою пехота.
Иной добьётся человек
Под старость мрамора и бронзы.
Но всё ж от звания калек
Не застрахованы и бонзы.
Когда в ушах у них ключи
Звенели от иного мира,
То слали грешников врачи
К Прасковье Селищской на милость.
И поднимала: то травой,
То неразгаданным отваром,
Качая доброй головой
Над медным красным самоваром.
Молебен был и загово`р
С упоминанием Царицы.
Его поют мне сих пор
У окон осенью синицы.
Ждала старуху бы кица[9],
Как дар душевный за спасенье.
Но на Руси для чернеца
Превыше золота смиренье.
Боялся тот, кто уж не тот,
Великой бабушкиной славы.
Он убегал, поджавши хвост,
В час откровенья из дубравы.
Уверен мастер мой Иван:
Прасковья не уступит кату.
Очистит подпол и чулан,
И замордованную хату.
Хоть дом самой - не монастырь.
Не келья Сербской Параскевы.
Но наполняется бутыль
Святой водою под распевы.
Мой герой
А гость московский тут как тут;
В конторе весточки-пылинки
Искрятся, и к нему зовут,
Как книжки сказочной картинки.
Удобный выбрал я момент;
На родине Иван Завадский
Из камня режет монумент,
Подарок отпуска земляцкий.
Лучами памятник села;
Имён три сотни взяты в фокус.
Пропавшим селищским сынам
Со всех фронтов пора бы в отпуск.
-Хороший вырубить бы стих!-
Борщёв мечтает, председатель.
Встречает нас колхозный миф
И громкой славы обладатель.
Тщедушный вроде, не высок.
Таких не любят, а жалеют.
Обычный сельский колосок
Из городской оранжереи.
Пред мастера и сяк, и так,
Чуть не вращает человека:
-Ты сколь тут не был? Четвертак!
Ох, ёксель-моксель, четверть века!
Иван Иваныч, извини,
Вот по твою приехал душу
Корреспондент, поднять в зенит
Тебя на полную катушку.
Ему хотя бы вечерок
Назначь, иль между стопарями
Открой со сказом рукавок,
Как водится меж мастерами.
Поведай через толщу лет,
Как у Хрущёва ты квартиру
Просил, и был ли инцидент,
Ну, опиши, как есть, картину.
Пожатье крепкое двух рук,
И глаз весёлое свеченье.
Жаль, прессе часто недосуг
Простым народом увлеченье.
С мастеровыми я - на Вы!
Горят порою вместо свечек
Их благородные умы
С резных, со смальтою, крылечек.
Душой поэта не кривя,
Хотя в ней многое отыщешь,
Я годы долгие не зря
Понять приучивался тыщи.
И мудрецов, и чудаков,
И байбаков, и горьких пьяниц.
Простых и сложных мужиков,
Ведь русский я - не иностранец!
И мой высокий интерес
Не ради славы и поживы.
Хочу понять - как Бог и бес
Жмут на народные пружины.
Село напоминает дробь,
В которой всё на зависть стройно.
Где недосматривает поп,
Там чёрт устраивает стойло.
Уравновешивает мир
Числитель - дух, а знаменатель...
Не держит свечку бригадир,
Пока гуляет председатель.
.......................................
Сейчас известно, над Вселенной
На три четвёртых - тёмный свод.
Лишь на Руси благословенной
Всё обстоит наоборот.
..........................................
Гранитчик вовсе не дурак;
Читает вечером газеты,
Что часто вешают собак
На заграничные портреты.
-Гляди пока - по чём и как!
Вишь, ровно бью, а где шнурочек?
Мой глаз - алмаз, да врать мастак,
Да я и сам - на десять бочек.
А, впрочем, всё не рассказать.
Сам понимаешь, есть подписка.
А то вдруг станет уползать
С мослами из-под носа миска.
Тебе, понятно, наплели
Уж про Завадских целый короб,
Как батьку черти обвели
За непонятливый тот поруб.
Киваешь, входишь, знать, во вкус
Непозволительных бывальщин.
Шестерка в них я или туз,
Пускай угадывает банщик.
Друзья
Молоть бездарно языком,
По-селищски, не слышал, мекать.
Возможность есть нам вечерком
И посидеть, и покумекать.
В домине той не жизнь - лафа,
И водки, коль захочешь, - тазик.
А вот и друг мой, слышь, «фа-фа»
Кричит начальственный «уазик».
Водитель преда прикатил,
Любитель всяких изречений.
Зовёт в семейный коллектив,
Видать, для ценных уточнений.
Привык раздаривать ЦУ,
Посол колхозный, не водило!
Зовёт к себе на рандеву,
К рулю приросшее светило.
-Обоих вас в урочный час
Прошу отведать разносолы
И смерить жизню без прикрас,
Где чернозём, а где подзолы.
А заодно я без манер
Представлю дочек... симпатичных.
Иванов сын уж кавалер,
Сюда приехал бы, как в птичник.
Без комментариев, ха-ха!
Девчонок тянет в институты.
Село им нынче на фига,
Все молодые шалопуты.
-Конечно, будем вечерком,-
Ивана тянет побазарить.
В Москве быть русским мужиком
Так трудно, легче партизанить.
Гляжу с улыбкой на друзей,
Деливших сызмала проделки.
За сельской площадью музей
И дом, где шалопутки-девки.
Все золотые - на подбор,
С селом любезничают гены.
То ль бережёт красу забор,
То ль вишен красные антенны.
Богохранимая страна
Жива своими уголками,
Где память наша спасена
Сказаниями-родниками.
По виду - терем иль дворец,
Ну, не Прасковьина камора.
Аж пара рубленых крылец
Зовут меня для разговора.
Его заманчивый салат -
Сок для ума и для желудка.
Пока же съезда делегат -
Татьяна ждёт меня, Зарудко.
Одних оставлю мужиков,
Пусть отведут друг с другом души.
Я, поклонившись, был таков,
Иван вослед:- Привет Танюше!
Монолог Татьяны Черниковой
Передо мною агроном
Роскошных селищских владений.
Лет десять с нею я знаком
И жду заветных откровений.
-Татьяна Павловна, привет
Вам передал Иван Гранитчик,-
Привет - надёжный инструмент
Психологических отмычек.
Блондинка пышная добра,
И голос мягкого журчанья
Моя находка для пера
В эпоху русского молчанья.
-Дойти могла и до колец
Завязка нашего романа.
Мечтал он подарить дворец
И подарил мне, как ни странно,
Не классные духи и крем,
На них все девушки завистны,
А самый настоящий Кремль,
Конечно, в переносном смысле.
Среди его гранитных стен
Я восседала - делегатка!
Какой же сладкий то был день
И горький, будто шоколадка.
Политика - сама собой;
И Брежнев, и аплодисменты.
Об эти стены милый мой
Ломал, как зубы, инструменты.
Подумать только, вынес рок
Ивана в царские палаты.
И мне, и матушке урок.
Ей плакать там, а мне средь хаты.
На съезде чудился аккорд
Сквозь речь, достойную державы.
...........................................
Так кто-то жалобно поёт
Во мраке селищской дубравы.
То явь или её подлог,
Мне крыть пока что вроде нечем.
Но коль в селе прописан Бог,
То завелась в селе и нечисть.
Крестьянин русский без опор
Жесток с женою и скотиной.
Разрушен, видели, собор,
А ведь там многих нас крестили.
Расписывал иконостас
Не кто-нибудь - Боровиковский[10]!
Сгубили церкву нашу страсть
И атеисты-недоноски.
На нас свалилось столько бед.
Живём, считаю, хмельниками.
Сырьё для топлива ракет
Колхозными растим руками.
Идёт на пиво и на спирт,
И на заправку самолётов.
Работа хмельная кипит
Не без обломов и залётов.
За тонну шишек - нам комбайн
Иль стогомётная машина.
Зелёный хмель тут правит бал,
Финансов главная пружина.
За шишки ценные на съезд
Меня от области послали.
Не выдаст Бог, свинья не съест,
И нас не сделают ослами.
Ко мне сам первый секретарь
Обкома делает визиты.
Течёт вдоль нас река Питаль,
Как дух Прасковьиной молитвы.
Несёт в Москву свои уста
На торг любая Трандычиха.
Мила, смешлива и пуста,
Как одичавшая гречиха.
Московок полчища, синиц,
Клюют остатки кукурузы.
Все шестерёнки для столиц
В колхозной выкованы кузне.
Куда идут? Запоминай -
Скажу почти как та гадалка:
Метро, троллейбус и трамвай,
Завод, обслуга, коммуналка.
К тому, где льётся семь потов,
У наших полная пригодность.
Но есть и пятеро ментов,
Я извиняюсь за народность.
Есть хлебопёк и пивовар.
Знаток роскошного камина.
И даже дама-кашевар
У председателя Совмина.
С десяток затащил спецтрест,
Слуга советского дворянства.
Рассадник брошенных невест
Из-за мужского хулиганства.
Одна шальная голова
Вернулась в Селищи с прицепом.
Как подвела её Москва,
Что называется, под церковь.
Какой ни есть, а монолог.
Ну, в общем, всё, как и просили.
Боюсь, о сельский свой порог
Москва споткнётся и Россия.
При встрече мастеру привет
От одноклассницы Зарудко.
Одна живу, от прежних лет
Зудит душевная зарубка.
Не помогает валидол,
Планида вряд ли пожалеет.-
Я ухожу, её подол
Под вишней спелой пламенеет.
Разговоры мужиков
О запредельном на Руси
Под вечер мужики из Селищ
На бочках из-под иваси[11]
Потолковать со мной расселись.
Ходил меж тарою стакан
Пронзительной белоголовки.
В селе так мало молокан
Вокруг обыденной столовки.
Побаска быстро завелась
У чайной цвета канарейки.
Тут работяги да и власть
Подзаряжают батарейки.
Ложились вести в аккурат
Стопе резной стихотворенья.
Смущало всех, что от Карпат
Сюда дошло землетрясенье.
Да так, что двери от хлевов
Срывало силой чёрной с петель.
И под луною гурт коров
Летал по Селищу как нетель.
Над ним краснел шипящий шар,
Дразня очами сторожиху,
Вновь упускающую шанс
Поднять законную шумиху.
В дубраве... сразу холодок
Морозил слушателям спину.
Откуда ни возьмись, дедок
К шофёру прыгает в кабину.
Не извинившись за визит,
Поулыбается в бородку.
Испугом душу поразит
И удалится через фортку.
А деда Прохора зимой
Стащили прямо с печки бесы.
И в прорубь сунуть головой
Пытались злобные повесы.
Да взять ли русского в полон
Со всеми храбрыми крестами.
Прочтя Владычице канон,
Расстался с чёрными сватами.
Сто лет в обед, а он на дичь
Готовит петли и остроги.
Не зря, от Сталина -Ильич,
А от Романова - Георгий[12].
Про Богородицу слова
На бочках диспут отрезвили.
Ведь многих в церковь Покрова
Крестить родители носили.
Под шум сомнительных затей
Всё начинается сначала.
Лет пять назад троих детей
Из Селищ Дева повстречала.
Велела им собрать народ
К тому запущенному храму.
Не высший ждать ли нам приплод
И завершающую драму?
Пришёл народ: на куполах
Живая русская икона!
Был на божественных устах
Укор живущим вне Закона.
Сам участковый пистолет
Схватил, зайти пытаясь с тыла.
С тех пор жуёт он пьяный бред,
Как будто сивая кобыла.
О чуде светлом из чудес
Губерния перешепталась.
Но почему же местный лес
Не исторгает злую шалость?
Лирическое отступление
Не понимаю, что ищу,
Иду туда, куда не знаю.
То ль остов церкви навещу,
То ль остров лип облобызаю.
Старинных лип с намёком мха,
Как малахита залежалость.
Для посвящённого стиха
И вдохновение, и жалость.
А в застоялости прудов,
В зелёной ряске и кувшинках,
Июль на тысячу ладов
Поёт о славе и ошибках.
Витает дымный запах сот,
И крона морщится от гуда.
Мне б ложку вынул пчеловод
Из свежевыжатого пуда!
Не вымирает графский сад
В век осовеченного внука.
Встреч красных яблоки горят,
И зреют жёлтые - разлука.
Не может юность без проказ
Свои осилить перекаты.
Вот и столичный богомаз
Шёл в соблазнительные хаты.
Его бесславное дитя
Завадским дало поколенья.
Одна кровиночка, шутя,
Попала мне в стихотворенье.
Ах, жизнь старинного села,
Его задумчивые святцы.
Кого тут баба родила,
Лишь знают лешие и старцы.
Уж вечер катится, стада
Несут волшебные лукошки
От тех, кому мы без стыда
Порою кланяемся в рожки.
Лес собирает злую дань,
Того же требует и поле.
Недаром часто по родам
Так много радости и боли.
Не понимаю, что ищу,
Иду туда, куда не знаю.
За всё Россию я прощу,
За всё её облобызаю!
Песнь третья
Селищский Роман
Водитель преда - круглый ас;
Столь редкий овощ огорода -
Герой, насмешник, ловелас,
Друг адюльтера и аборта.
Считайте, высшее звено,
Берите уровень полпреда.
Вполне он может быть И.О.
И, по секрету - вместо преда.
Шеф, атаман, не казачок.
Таская скромную личину,
Суёт побольше в бардачок,
Чем полагается по чину.
Высокий, стройный, кудреват,
Конногвардеец из народа.
Не говорю, что вороват,
Такая у него порода.
И вот Савватиев Роман
Идёт с крылечка целоваться.
Корреспондент и сам Иван
Визит наносят домочадцам.
Располагает стан жены
К сиденью в счётном кабинете.
Экономист хмельной казны
Не экономит на диете.
Такие бабы до коров
Колхозных в жизни не касались.
Не зная лишних докторов,
Нацеловались, наплясались.
И тройка дочек, иль дочо`к,
По деревенскому акценту,
Летит в раскрашенный сачок
Московский, требуя оценку.
Определили институт
Овсом увитые головки.
Свой позолоченный маршрут
Пройдут за счёт физподготовки.
Алёна - будущий торгаш,
А Катя с Настею - Архивный
Мечтают взять на абордаж,
Нащупав глазками Ахиллов.
Иванов сын чем не Ахилл:
В НИИ закрытом - самородок!
Отцы их лезли из бахил,
Сей век - из кожи и колготок.
Конструктор ядерных ракет,
И не простых, и не крылатых,
Хранит заботливо секрет
От правых и от виноватых.
Узнал в момент корреспондент
Задумки ясные красоток.
Дал незначительный совет,
Советы любит околоток.
Союза царственных домов
Начальства местного и клана
То ль слуг, то ль вычурных умов,
Пригодных славно для обмана.
Там мельник, фельдшер и лесник,
Завмаг, директор, участковый.
У них то раут, то пикник
С кострищем посреди дубровы.
Умеют говорить пардон,
Снимая с урожая пенки.
И гонят чистый самогон
Чрез лёд и медные тарелки.
В лесу дымится винзавод
И с красным носом самогонщик.
Чужой туда не забредёт,
А своему - нацедят ковшик.
Бежит горячая струя
С утра в молочные бидоны.
Туда заглядывал и я,
И все районные бароны.
Прослойка вызрела спецов
В неприкасаемую касту.
Весьма умеренных льстецов
По отношению к начальству.
Уж научились отдыхать
Те просвещённые крестьяне.
И могут блюда подавать,
Как в деревенском ресторане.
Несут девчонки рушники
К никелированному крану.
Сейчас с устатку б на клыки,
Как на шампуры, по барану.
Сияют лампы во сто ватт,
Сад онемел от радиолы.
И каждый гость принёс талант,
Тайком взирая на подолы.
Читатель то ж не прочь зайти:
Уха из сома - объеденье!
Из целых банок десяти
И заливное, и соленье.
Забытый ныне сальтисон[13],
Где кровь, и сердце, и печёнка,
Хрустальной рюмке в унисон,
Опережает поросёнка.
А вот и он - укроп в ноздре,
Румяный бок в венцах колбасок.
Живя слугою при дворе,
Не обойдёшься без запасок.
Все речи сказаны, пора
Пришла румяного знакомства.
Тут я не в счёт, но на ура
Ивана требует потомство.
Он не гранитный, сам не прочь
Прижаться к молодости боком.
Не будем в ступе смак толочь,
Притрётся пусть словами свёкор.
Чей? Не Ивану то решать,
Как пить дать, сыну-инженеру.
Уж молодые согрешат,
Блюдя столичную манеру.
Пока товар стоит лицом
И сыплет радостно намёки.
Иду знакомиться с крыльцом,
Бегут заманчивые строки.
Лирическое отступление
В семнадцать лет из древних мест
Внёс душу в русскую столицу.
Уж в первый памятный приезд
Схватить пытался я Жар-птицу.
Сандалий стёршийся каблук
Был не из модной микропоры.
А чемодан, как ноутбук
Тех лет, хранил лишь помидоры.
И стопку книг. Куда там диск,
Лицензионные программы.
Я в МГУ на страх и риск
Несусь с благословенья мамы.
Прошу прощенья, новояз
Под крышей бесится, как пена.
Все времена в поэме враз
Кричат своё одновременно.
Беру рублёвое такси,
Иначе просто затеряюсь
Я в сердце бьющемся Руси
Меж переулков-капилляров.
Всё понимает голова,
Душа сомлела от восторга.
Непостижимые слова
Идут, наверное, от Бога.
Не спрячу, чую, в рукава
Мои крещёные каноны.
Старинно-красная Москва
И молодые перезвоны.
В небес кудрявую листву
Иван стремится и Василий.
Под куполами наяву
Лечу в соборную Россию.
Державным золотом горят
Погоны чёрные табличек.
Какой святой впустил в сей град
Петлиц дубовых и петличек?
Понятна только лишь сейчас
Вся сила утренних художеств.
Блистал живой иконостас
Церквей и каменных вельможеств.
Любовь в себе я не ищу,
В душе что надо завязалось.
За всё Россию я прощу,
За всё её облобызаю!
................................
Сказав, наверное, «аминь»,
И, пряча хитрое сердечко,
От выпирающих смотрин,
Герой выходит на крылечко.
Колян совсем уж городской,
Придётся девке дать прописку.
Роднятся Селищи с Москвой,
Готовьте свадьбу и колыску!
Рассказ Ивана
-В столице тоже без винца
Не испытать людскую вескость.
Палаты Красного дворца
Любили градусную резкость.
-И вам давали?
-Нам-то нет,
Но крепость красного гранита
Просила белого в обед.
Да что нам сделает пол-литра.
Я сам себе мастеровой:
Горшок, ухват и искр источник.
Любой мой камень - закладной -
И не за ворот, между прочим.
А что плохого я сказал?
Слова так сами нанизались.
Гранита столь перетесал,
Что в глыбу очи затесались.
Теперь как будто из засад,
Из истуканьей зырят рожи.
Никак не выберусь назад
Ершом из каменной мерёжи.
Ох, красотища, красота!
Живые жуткие картины.
Не понимают ни черта
В них ни рабы, ни властелины.
Лишь только вздохи, да доцент,
Имеющий и нюх, и совесть,
Задумал с правдою в процент
Блатную докторскую повесть.
Спроси у милой агрономши,
Которой на ладошке зал
Поднёс: не меньше и не больше -
Бери гранитовый цветень!
Теперь по просьбе я Борщёва
Всё ж расскажу, как в ясный день
Урвал квартиру у Хрущёва.
Был Кремль наш, грубо говоря,
В руках царевича Никиты,
Что перебрасывал царя
Из гроба в гроб без волокиты.
Я познакомился с царьком,
Башкой похожим на эмира,
Когда игрался молотком
На красных клавишах порфира.
Вождь выбрал тоже мне момент:
Бригада с лёгкого похмелья
Тесала в лоб аппартамент
Из благородного каменья.
А я бугор и пядь во лбу,
Туза поддали бригадиру.
И напрямки через толпу
Ломлюсь просить себе квартиру.
Счастливый вытащить билет,
Молися, Зинка дорогая!
Иду к тому, кто из штиблет
Извлёк ракету-попугая[15].
Стволами офицеры в бок,
Да не моргая, злобно тычут.
Как Ванька сказочный клубок,
Тащу я винную затычку.
Что встала горла поперёк.
Недаром звали коленвалом
Эпохи горький пузырёк
Со сладким хлебным перегаром.
Пунктиры звёздные погон
Ночной напоминают трассер.
Наперерез мне и вдогон,
Гранитчик им госбез...опасен.
Мужиковатый корешок
Вращает жёлтою башкою,
Как обалдевший окушок
Под натянувшейся лескою.
-Эй, кто там лезет?- пропустить!
Стреляет очередь из босса.
Мысля о том, что вредно пить,
Всегда приходит очень поздно.
Врождённая у русских прыть
Не терпит стражу и наркоза.
Мне б только речку переплыть
И, не дыша, сорвать свой козырь.
-За всё спасибо! Как Дворец?
Ага, Вам нравится, ещё бы!
А я - гранитчик, муж, отец,
Делю с цыганами трущобы.-
Крестьянам ноне царь не царь,
Особенно, когда под банкой.
Рассвирипеет секретарь,
И поминай Ивана Ванькой.
Махнул рукой, что взять - вахлак!
Со свитой к выходу попёрся.
Ему-то в руки красный флаг,
А мастеру - какая польза?
Я млею несколько часов,
Жена б поспела с сухарями.
Вот-вот закроется засов
За тяжеленными дверями.
Пашу резцами столько лет!
За те порфирные игрушки
Меня за робу да в конверт?
Добраться, что ли, до вертушки.
Тут много трубок, говорят.
Скажу, мол, извини, Сергеич,
Квартира та - на кой мне ляд,
Коль я мужик из брянских Селищ.
-Так то ж с Калиновкой моей,
Считай, что рядом, с детства в курсе.
Так ты вон - брянский соловей,
А я-то - соловейко курский!
И кто кого пересвистит
На эти самые рулады?
Держу пари, коль подфартит,
Тогда и подарю палаты!
Царь разомлеет и на чай
Прикажет звать, на коньячишко.
У нас права ни закачай,
Сгниёшь в хлеву, как кочерыжка.
По невиновности задир
Века в России плачут тюрьмы.
.......................................
-Вы тот гранитный бригадир?-
Под ручки серые кустюмы...
Дрожат у наших молотки,
Упасть бы сверху не решились!
Колонн гранитных завитки
От страха вдруг зашевелились.
Не чую на паркете ног,
Сейчас бы для сугрева банку.
Пускай тогда уж «воронок»
Лихачит прямо на Лубянку.
Но катит, сволочь, на Арбат
Жестянка с новыми шипами.
Рабочий, взятый напрокат,
Готов уж к камере с клопами.
Ведут в высотку - распишись,
Замочки мучают ключами.
Вот трёшка! Нравится? За жизнь
Благодари без замечаний
Хрущёва и Политбюро!
Вся квартиренция с сюрпризом:
Фаянс, кровать, комод, трюмо
И «Неман» - модный телевизор!
В гостиной я телём - теля,
Кручу, потея, закорючку.
Блистают дубом мебеля,
Позолотить бы рюмкой ручку!
Новоселье
Мой дом - Калининский проспект!
С получки стянута резинка.
Такой там, брат, кордебалет
Жена отплясывала Зинка.
По-русски всё не описать:
Смесь еньки, твиста и фокстрота.
В Москве по-нашему плясать
Не хочет бывшая босота.
Не надевает сарафан
И в пуговках косоворотку.
Всё больше чувствует Иван
В мелодиях чужую нотку.
Но жизнь сама зовёт на бис,
Как будто бабки поволхвили:
-А ну-ка, гости, становись,
Никто не умер от кадрили!
И Прохор дед топтал свой брыль[16],
Сверкала ситцем Зинаида.
Крестьян ещё спасёт кадриль
От вымирания как вида.
Тот праздник сразу на экран,
Подпив, киношники снимали.
По просьбе их я, как баран,
Цеплял какие-то медали.
Потом в ближайший юбилей
Бугры исправили оплошку.
Медальку дали победней,
Уже совсем не понарошку.
На новоселье пред Борщёв,
Рискнув колхозною мошною,
Сказал при всех, что сам Хрущёв
Признал Завадского Левшою.
Ну, не Левша. И не фуфло.
Живу, как будто, без опалы.
Вот подвалило барахло
И окна с видом на бульвары.
Для Зинки, точно, благодать.
Сто раз накручивает куксы[17].
А мне охота повидать
Село и вишенные бусы.
Москва всю жизнь мне застит свет
Родного Селища окошка.
Как ни люблю я винегрет,
Но лучше всё-таки окрошка.
Да ты не смейся. Есть диплом,
Заочный, правда, и знакомства.
Не всякий может дуролом
Создать кремлёвские удобства.
Приехал - вновь за молоток;
Зажгу я памяти печурки.
Горит на кладбище платок
Под крик испуганной чугунки.
Зовёт домашнее вино,
Чего не едешь, белый лебедь!
Поймёт ли русское кино
Когда-нибудь мой русский трепет?
Душа моя дикарь-гранит,
Зелёная окаменелость,
На донце сызмала хранит
Судьбой рассыпанную мелочь.
Себя тем т`ешу, что тешу`
Закалки олонецкой глыбу.
Хоть этим в речку запущу
Из камня вырванную рыбу.
Гуляет счастье в рукаве,
Когда любовь сидит в конторе.
Но умирать-то мне в Москве,
Пока дымится крематорий.
В столице я - без храма поп,
И то, сдаётся мне, расстрига.
Мой сын Колян не остолоп,
Да и ему бывает лихо.
Из Бауманки! Инженер.
Живёт пока по-холостяцки.
Но хошь мне верь, а хошь не верь,
Не нам чета доцент Завадский.
Меня по пьяни сельсовет
Женил, а Кремль венчал с Москвою.
Ни разу не считался съезд
С моею сельскою тоскою.
Я так страдаю без азов,
Клён с иссечёнными корнями.
Ты знаешь, что такое зов
Деревни с древними огнями?
Лирическое отступление
Мы все цари своих побед
И полководцы поражений.
И оттого наш белый свет -
Молочный мир вокруг мишеней.
Какой вулкан там и потоп,
Иль узкоглазое цунами!
Себя мы сами часто в лоб
Колотим щедро щелбанами.
Не по плечу нам Божий дар,
Хрустим от боли позвонками.
Наш ангел столько повидал,
Очеловечившись с веками.
Тьма поколений черновик
Писала, севши на карачки.
Лишь гений, Бога ученик,
Не ждёт учительской подачки.
Он не силач и не гордец,
А просто вольный каторжанин.
Возводит вечно, как дворец,
Свой рок, записанный в скрижали.
Ему с небес тот лист под гром
Блистал картинкой золотою,
Не соблазняя пирогом
И прочей пресной ерундою.
Тянулись руки белых рощ
К непостижимому просвету.
И падал, рассыпаясь, дождь
Гудящей порослью по лету.
Гремели гулко небеса,
Как самолёты пред бомбёжкой.
Гуляют часто чудеса
Своей проторенной дорожкой.
Вставали мигом зеленя,
Иконой пашня обновлялась.
Предупреждённая земля
Избраннику повиновалась.
Доволен был сам Николай
Угодник редкими томами.
Мне показалось, будто рай
Сиял за сладкими словами.
Душа потом была полна
Почти что русского Синая.
И встречный предлагал вина,
Зачем - и сам не сознавая.
Но не позвали ни в дворцы
Певца и не в простые хаты.
В России-матушке творцы
Всегда во всем и виноваты.
Зажгу высокую свечу
И к заповедному взываю.
За всё Россию я прощу.
За всё её облобызаю!
Сон Ивана
Лужайка, дом из хрусталя
Похож на сонную лампаду.
А мебеля гнут кренделя,
С толпой танцуя до упаду.
То свадьба. С розою Колян.
Жена его - Анастасия.
Московско-селищский роман
Соединяет две России.
На средней взор остановить
Решил сыночек - ну, и ладно.
Сейчас бы, право, воскурить
Не трубку сладкую, а ладан.
Сваты - Христина и Роман,
Их дочки - Катя и Алёна.
Со стороны глядит Иван
На пир, как белая ворона.
Вон волосатый чёрный хмырь
В углу облапил Зинаиду.
Ему бы розочкой бутыль
За понесённую обиду.
Хоть сон обманет не за грош,
Не оторвать от стула брюки.
Все те, что корчили святош,
Замаскированные суки.
Сей разговор не про попов
И не про высохших монашек.
Столица храмов и клопов
Полна и ястребов, и пташек.
Невестка, вродь, не из халяв,
Дал Бог красивую заразу.
Да всем известно - сон и явь -
Близки, как уголёк к алмазу.
Пророчество Никиты
В кривой короне из фольги
На табурете из осины
Сидит Никита, пироги
Рубает с вишнями - от Зины!
Вдруг свет пропал, горит порфир[18]
В стогу початков кукурузы.
Потусторонний дивный мир
Зависит сильно от обузы.
Всех человеческих страстей,
Прилипших намертво к хребтине.
В себе вскормившие чертей,
Утопят дух в холестерине.
Молодожёны под венец
Зря не пошли: страна - расстрига.
Никите доверяют речь,
Как матюгается он лихо!
-Пойду квартиру попрошу,-
Борзеет, как тогда, гранитчик.
Коль царь, понятно и ежу,
На фарт надеется лимитчик.
Не царь, осёкся, секретарь -
Такой мужик и без охраны!
Идёт Иван, звенит хрусталь
Свинцовым боком через рамы.
Толпа застыла, полумрак
Окутал всех не без печали.
То чародей и вурдалак
На свадьбу напускают чары.
В святом углу - да без икон,
Орёт зелёная змеюга.
Ну, что в России за закон,
Сырой, как климат Петербурга.
-Не бойся, подходи, Иван,
Как знахарь, ведаю картину.
Сквозь этот пляшущий туман
Иную вижу я картину.
Видать, то райские сады,
Земные кончились заботы.
Осколки каменной плиты
И цифры в схиме позолоты.
На них ты лучше не гляди.
У нас всё точно, как в аптеке.
Гуляй, пока ещё в груди
Моторчик тянется к потехе.
Тут сон в мгновение погас,
Скатился простынью с дивана.
Из банки смачно льётся квас
На фиксы лунного Ивана.
Раздумья перед финалом
По праву автора ломал
Поэмы древние устои.
По Лукоморью я гулял
И жутким зарослям историй.
Залезть хотел наверняка
В энциклопедии и в блоги.
Но православная строка
Могла скатиться до эклоги.
Куда ни глянь - в засаде миф:
И вечерком, и спозаранку.
Не зря я вывернул свой стих
Тулупом: шерстью наизнанку.
На шубу мехом молодых
Сажают в сёлах под иконы.
Приют нечистых и святых
Диктует нравы и законы.
Чтоб, говорят, не брал сурок -
Озор, озеп и сглаз - по Далю.
Я не отдам вам ни на слог
Слова былинные в опалу.
Пока был Бог у нас внутри,
Меж нами не было забора.
Хранил колхоз и буквари,
И счёты Русского собора.
Родного обчества и земств
С крутою ветреной поправкой,
Что ограничивала крест
И директивою, и справкой.
Словес советских умолот
Лишь только хитрая уловка.
Читали все наоборот
Атеистичность заголовка.
Лежал наш крестик в сундуке
Внутри младенческой рубашки.
Но с троеперстием в руке
Не смели трогать барабашки.
Той нивы звонкой колосок
Хранил крестьянскую солому.
Советский строй был весь из сот
И жил по коду цифровому.
На Пасху и на Рождество
Та техника давала сбои.
Икон святое естество
Вдруг проступало сквозь обои.
Нам, русским, всё ж милей кулич,
Чем блин в торжественный сочельник.
Пасхальный сладкий магарыч
Благословлял, молясь, священник.
И я легко стихов мосты
Сводил под праздник колокольный.
Мои «Посконные холсты»
Сияли мне из-за иконы.
Всё было радостным в дому:
Румяным, синим и чудесным.
Уподоблялись мы Ему,
Мечтая - взять да и воскреснуть!
Не умывая ясных лиц,
Мальцы с утра блюли обычай.
С карманом крашеных яиц
Неслись за славною добычей.
Игрались яро на взбитки,
Боялись писанки удара.
И побеждённые желтки
Ждала заслуженная тара.
Внезапной мистики полны
Скорлупок хрупких испытанья:
То ль символ внутренней войны,
То ль мета внешнего братанья.
Был в том языческий резон,
Или иные подоплёки.
Но Пасха пастве тех времён
Давала главные уроки.
В себе и каждый, и толпа
Носили тихие молитвы.
А про последнего попа?
Так это глупости Никиты!
За десять сёл святой отец
Едва был виден с нашей крыши,
И оттого небес гонец
Казался маленьким Всевышним.
Хлебов остистая копна
На ниве золотилась густо.
У нас всё так: то нет попа,
То поп найдётся, нет капусты.
Избавь от подозрений Бог,
Я не качу кочан на церковь.
Печальным выдался итог,
Как у империи ацтеков.
Все семь вождей, как света спектр,
А для народа - полубоги.
Кто стал на стол, кто на проспект.
Кто протянул публично ноги.
Колхоза нет. Соборность? Вздох -
Село с ней ныне разлучилось.
Чтоб Бог в душе и в церкви Бог,
Пока у нас не получилось.
Печея
(Стихи, найденные доцентом
Анастасией Завадской в архиве)
Из детства розовый манок
Зовёт как лишь завечереет:
Голбец, загнетка, очелок,
Чело, печурка и черена.
Зольник, бабурка и хайло,
Колпак, шесток, очаг, опечье[19].
Укрыто печками село,
Как будто шубою овечьей.
С утра у каждой печея
В зелёной кофте из сатина.
Была бы девка та ничья,
Я прибежал бы без ботинок!
И у огня бы обнимал
Под треск, взметающийся в своды,
Тех дров, что взял и наломал
Без топора и без колоды.
От радости - ни встать, ни лечь
Потом нам было бы, пожалуй.
Любви тут навидалась печь,
Разгорячённая от жару.
И печника за колдуна
В селе с дымами почитали.
Не отпускали без вина,
Чтоб черти бед не накачали:
Могли и двери разнести,
И вышибить из окон шибки.
Мол, с печниками не шути,
Ответишь горько за ошибки.
Блюди, хозяин, уговор!
Да не цыганься при расчёте
И не кривись, как мухомор,
При мастере и при работе.
Засунет пёрышко в трубу,
Зальёт в него три капли ртути.
И будет ветер на горбу
Печи реветь своё:«Рятуйте».
О той профессии без врак
Не может русское селенье.
Печник наш выпить не дурак,
В трубу засунув разговленье!
Я помню глиняный карьер
И золотые кирпичины,
И ту особицу манер
С налётом лёгким лешачины.
Весь форс лихой от ремесла
Не рядового работяги,
А повелителя тепла
И мага буйных духов тяги.
Ведь человек, дарящий печь,
Считайте, вместе с пирогами,
В селе том будет век стеречь
Любовь своими очагами.
В вишнёвой хате у ручья,
Где пузырится омутина,
Меня дождётся печея[20]
В зелёной кофте из сатина.
Осколки
Люблю людей мастеровых
С неторопливым умным сказом,
Легко входящим в жизнь и в стих,
Как говорится, с добрым часом!
Поэт, уверенный, что прав,
И после будет знаменитым.
И добрый сон, и злая явь
Даются людям по молитвам.
Погиб так странно камнетёс,
Да на виду толпы и гида.
Из-под шипованных колёс
Осколок выстрелил гранита.
Как пулю снайпера в висок,
Судьба метнула каменюку.
Подарку явно вышел срок,
Закончив радости и муку.
Не вылез из авто стрелец,
Охранник нового генсека.
Кремлёвский стекленел дворец
В очах потомка дровосека.
Мне рассказал всё тот же пред
Историю без междометий.
Хозяин прежний добрых мест,
Фамильных яблочных поместий.
Гранитчика и друг, и сват,
На всю губернию водило,
Кивнул: на всякий, мол, талант
Свой поп найдётся и кадило.
Растёт вон электронный внук,
Сынок Коляна и Настасьи.
Любимец девок и наук,
И, может, самой высшей власти.
Чего бояться нам царей;
Не одного мы прокутили.
Пока Отчизна не в цене,
В цене московские квартиры.
Такой вот философский круг -
Роман читает лишь брошюры,
Пока Борщёв или главбух
В райцентре подпирают шулы[21].
У всяких там заготконтор
Не обойдёшься постным матом.
Споткнуться можно о бугор,
Себя вообразив магнатом.
Что лучше - отчие куты
Или же - царские палаты?
Такие вот у нас сваты
Живут, ходячие цитаты.
Эпилог
Творцы - немного хитрецы;
Живя под дланью и указом,
Они, как Красные дворцы,
Блестят и мучаются разом.
Всю жизнь по высшим чертежам
И в хате русской, и в палате
Чуть не колдуют, и ежам
Понятно - служат благодати.
Над обелиском вился пух,
И мы втроём не без стакана,
Переведя привычно дух,
Почтили мастера Ивана.
..................................
Я в заключенье опишу
Вам случай селищский, военный.
Тогда Роману-малышу
Отец явился убиенный.
Он поглядел на колыбель,
Погладил сына - вот так диво!
И, выпив рюмочку, в метель
Ушёл до нового призыва.
В тот миг исчезли и питьё,
И чёрствый хлебец у божницы.
Сложила матушка шитьё,
Прочла священные страницы.
Прасковья, разогнав князьков,
Всех уверяла - камни-чурки
Горят, и души земляков
У дивной греются печурки.
Вернулись. Хватит уж блуждать
Им по расхристанной Европе.
То ль обелиск, то ль благодать
Возжёг душеприказчик в робе.
.......................................
Надеюсь я, что мой герой
Кому-то дал свои уроки.
Прошу тебя, мастеровой,
Храни Россию от мороки.
17 июля 2007 - 17 февраля 2017.
[1] Рядно -грубый крестьянский холст.
[2] Имеется в виду водородная бомба академика Сахарова.
[3] Данила- герой уральских сказов Бажова.
[4] Киёк - диалектное, брянское. Кукурузный початок.
[5] Десятидворки - во времена Хрущёва все сельские дворы были разделены на условные десятидворки, в которых местные интеллигенты вели пропагандистскую работу.
[6] Лимита - так москвичи в 60-е годы полупрезрительно называли приехавших в город на заработки бывших крестьян.
[7] Василий Немчин - легендарный древнерусский провидец, предугадавший многие события отечественной истории.
[8] Юшкин Николай Павлович, академик, учёный, ныне покойный, жил и работал в Сыктывкаре. Сделал несколько великих открытий в минералогии.
[9] Кица - кошелёк, в данном случае, денежная награда.
[10] Боровиковский Владимир Лукич, русский и украинский живописец (1757 - 1825) портретист, действительно, расписывал один из храмов в Брянской области.
[11] Иваси- род сельди , весьма популярной в 70-е годы прошлого века.
[12] Прообразу героя маршал Жуков от имени Сталина вручил орден Ленина, а царь Николай Второй лично - крест Георгия Победоносца.
[13] Сальтисон - деревенское кушанье с начинкой из свиных субпродуктов.
[14] Библиотека имени Ленина в Москве.
[15] Намёк на то, как Хрущёв угрожал американцам в своём знаменитом выступлении на сессии ООН, где обещал им показать Кузькину мать.
[16] Брыль - южнорусский и белорусский национальный головной убор, плетённый из соломы.
[17] Кукса -особый род женской причёски.
[18] Порфир - высококачественный мрамор.
[19] Все эти термины обозначают народные названия частей русской печи.
[20] Печея - повариха.
[21] Шулы - деревянные, как правило, дубовые опоры в сараях, а так же косяки дверей.
***
Подлузский Владимир Всеволодович родился 5 июня 1953 года в селе Рохманово Унечского района Брянской области в потомственной учительской семье. Дед по матери был православным священником. В двадцатые годы репрессирован местными властями и освобождён лично Сталиным на Беломорканале. За бабушку по маме неудачно сватался Павло Тычина, учившийся с её родными братьями в Нежинской духовной семинарии и каждое лето приезжавший с ними в Рохманово на каникулы. Далёкий предок по отцу ещё в конце 17 века был ректором Киево-Могилянской академии. Родной брат бабушки по отцу был тоже академиком и одним из редакторов Русских орфографических словарей. Отец кадровый офицер. Служил на фронте в контрразведке. Мать в школе сидела за одной партой с будущим русским проповедником Димитрием Дудко.
Сам Владимир закончил с отличием факультет журналистики Санкт-Петербургского госуниверситета, Северо-Западную академию государственной службы и управления при Президенте РФ, Брянский сельхозинститут, член Союза писателей и Союза журналистов России. Лауреат Национальной литературной премии «Щит и меч Отечества». Это звание ему присвоено в 2014 году за роман в стихах «Тарас и Прасковья». С семнадцати лет в прессе. На Брянщине работал в газетах Погара, Мглина, Климова, Суземки, Комаричей, Гордеевки. В Республике Коми был главным редактором нескольких республиканских изданий.
Приглашался самим Старковым на должность редактора отдела политики «Аргументов и Фактов». Отказался из-за бытовых условий. Срочную служил сержантом в России и в Украине. Сейчас офицер запаса. Награждён Дипломом и Почётной грамотой Союза журналистов России и Почётной грамотой Республики Коми. Поэт, публицист. Постоянно печатается в ведущих литературных журналах и газетах страны. Есть публикации за рубежом. Живёт в Сыктывкаре.
