Иеромонах Иннокентий (Гондарь), благочинный мужского Свято-Успенского Николо-Васильевского монастыря, рассуждает о духовных плодах войны, спасительном умении отказаться от ненужных удобств, опасности духовного пьянства и доверии Богу во временах и сроках.
Сейчас, после того как фронт ушел на десятки километров на запад, жизнь Свято-Успенского монастыря, устроенного трудами старца Зосимы (Сокура), постепенно меняется: вместо разрывов и сирен слышен звон «болгарок», стук молотков, скрежет лопат и прочих инструментов. С осторожностью идет уборка территории обители, начали приезжать паломники. Изменения, слава Богу, есть. Что не изменилось, и тоже слава Богу, так это постоянная молитва: как она звучала до войны и во время двух с половиной лет боев, так звучит и сейчас. Но молитва, по словам благочинного, стала другой: более осознанной, наверное. С полным убеждением, что дни лукавы суть и каждая минута может либо приблизить нас ко Христу, либо отдалить от Него.
Мужской Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь
– Отец Иннокентий, Христос воскресе! Поздравляю с возобновлением мирной жизни обители.
– Воистину воскресе Христос! Благодарю. Очень надеемся, что жизнь монастыря будет мирной, а не «мiрной», то есть что жить мы будет в мире Христовом, а не в миру и не по мирским законам. Отсюда следует, может быть, парадокс, но это важно: у войны есть свои плюсы. Деньги, комфорт, всё то, к чему мы относимся зачастую с религиозным поклонением, считая их по определению неотъемлемой частью жизни, не стоят того, что мы им столь самозабвенно приписываем, – вот главный урок, который преподала нам война. Очень часто они превращаются в идолов, требующих себе поклонения вместо Бога. Сейчас стали приезжать после довольно долгого перерыва люди в монастырь: с одной стороны, это хорошо, с другой же, мы переживаем, чтобы открытость мiру не обернулась праздностью и суетой. На войне, как мы заметили, праздности меньше – там некогда лениться и празднословить. А поклонение комфорту превращается в какое-то богоборчество, заставляя забывать о Боге. Это своеобразная религия, и результаты поклонения ее богу мы видим по тому, что осталось от когда-то христианского Запада.
– Если перевести «комфорт», то получим просто-напросто «удобство». Что плохого в удобстве?
– Ничего плохого в разумном удобстве нет, но если оно занимает главное место в сердце и голове человека, то начинаются очень неприятные изменения – как для самого человека, безоглядно отдавшегося таким «ценностям», так и для окружающих его людей. А если поклонение удобству приобретает религиозный характер, то начинает болеть весь народ, вся страна, цивилизация. Откровенные излишества, к которым как к вредным глупостям отнесется даже ребенок, становятся потребностями, причем потребностями насущными, требующими исполнений своих прихотей с категоричностью заповедей – вот где беда. И война эти претензии стирает.
Иеромонах Иннокентий (Гондарь)
– В чем разница, на ваш взгляд, между монастырской рачительностью и разрушающим душу и тело комфортом?
– В расстановке приоритетов, я думаю. Что главное в монастыре, да и вообще в жизни христианина? Молитва, правильно? Всё остальное вторично. Вспомним блаженного Августина: «Если Бог на главном месте, то всё остальное будет на своем», «Люби Бога и делай что хочешь». Война нам и показала, что в этом мире нет ничего постоянного, кроме нашего отношения к Богу и своему спасению. Всё кажущееся нашим ослепшим душам таким важным – преходяще. Причем преходит оно очень быстро: достаточно одного снаряда или пули, дрона или «хаймерса». И это доходчиво: ты понимаешь, что без «всего этого», что раньше составляло чуть ли не смысл твоей жизни, ты можешь и должен вообще-то жить. Мишура слетает, остается самое важное, и вот тут-то ты и думаешь, а насколько то, что осталось, соответствует критериям входа в Царство Христа. Нельзя сказать, что размышления эти радостные.
– Мне очень сложно представить те обстоятельства, в которых обитель провела почти три года, те лишения, которые терпели братия и сестры…
– Мы не были лишены вообще всего. Пищей оставшиеся братия и сестры были в меру обеспечены: спаси Господь наших благодетелей и военных, которые помогали монастырю в меру сил. Минимум был, по крайней мере. Мы не голодали так, как древние отцы-подвижники. Даже иногда баня была – так что до Фиваиды нам далековато. Одно из самых неприятных переживаний – это почти полное отсутствие света, постоянная жизнь в темноте, в подвале, даже когда на улице день. Но на улицу ты из подвала собора не выйдешь: обстрелы, и вероятность того, что ты вернешься, невелика. Выходить, конечно, иногда приходилось, но далеко не всем и на короткое время. Фактор смертельной опасности – очень важная вещь. На фоне смерти, близость которой ощущается кожей, обонянием, слухом, человек меняет свое отношение ко многим вещам. Упомянутые нами приоритеты расставляются правильно, а покаяние, мне кажется, становится глубже, искреннее. Ты начинаешь ценить каждую минуту своей жизни, относиться к этой минуте не праздно – вот, мне кажется, признак правильной православной аскезы. «Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь» (Сир. 7: 39), – ты сердцем читаешь эти слова, и звучат они не отстраненно-благочестиво, а вот они – за дверью соборного