Неминуемые для окаянных августовских дней размышления вдруг высветили в памяти ещё один эпизод из того давнего времени. Прямого отношения к так называемому «путчу», он не имеет. Но к судьбам нашего Отечества имеет точно. По крайней мере, так это видится сегодня…
Второе августа 1991 года. Я только что вернулся из отпуска, и тут же погрузился в плотный рабочий режим: если не занят в программе «Время» в качестве ведущего, то обязательно выезд на съемки в качестве репортера. Но сегодня по графику у меня выходной, занимаюсь ремонтом кухни. Неожиданный звонок из Останкино заставляет бросить домашние дела. Приказ – срочно присоединиться к съемочной группе, которая отправляется в Кремль.
Телевизионный РАФик (РАФ – марка микроавтобусов производства Рижской автобусной фабрики) подхватывает меня у метро «Проспект мира». По пути узнаю, что предстоит записать обращение президента Горбачева к народу для вечернего выпуска программы «Время». При этом коллеги замечают, что вопросы журналиста в ходе записи не предусмотрены. Моя роль во всем этом деле не совсем понятна. Но приказ есть приказ.
В Кремле нас встречает наш главный начальник – председатель ВГТРК «Останкино» Леонид Петрович Кравченко, который коротко подтверждает задачу и удаляется. Не мешкая, проходим на досмотр и далее в один из рабочих кабинетов, где должна состояться съемка. Лишних разговоров не ведём, каждый член группы – оператор, осветитель, режиссер, звукорежиссер – занят своим делом. Без дела стою только я, абсолютно не понимая, зачем я здесь, и что мне предстоит.
Наконец, в кабинет входят Горбачев и Кравченко. Михаил Сергеевич в замечательном расположении духа, тепло приветствует коллег, улыбается, заводит шутливый разговор с Калерией Венедиктовной Кисловой – главным режиссером программы «Время», которую, судя по всему, уже хорошо знает.
Тем временем Кравченко приближается ко мне и тихонечко подталкивает к беседующему президенту. Я поддаюсь, но Михаил Сергеевич, заметив движение в свою сторону, резко завершает разговор и направляется к рабочему столу. Калерия Венедиктовна тут же начинает хлопотать с гримёрными принадлежностями, наносит тон, причесывает, поправляет одежду. А Леонид Петрович снова незаметно, но настойчиво пододвигает меня к столу президента. Я, конечно, не противлюсь, но мне неловко, и, главное, непонятно, зачем это нужно. Покосившись на меня в очередной раз, Михаил Сергеевич помрачнел и предложил поскорее начать съемку.
Обращение записали с первого дубля – президент был опытным телевизионным оратором. Бодро говорил о новом Союзном договоре. О том, что работа над судьбоносным документом завершена, что на 20 августа назначено подписание, что обновленный Союз обязательно преодолеет тяжелый кризис, и жизнь наша снова войдёт в нормальное русло.
Завершив выступление, Горбачев собрал листки текста, встал из-за стола и поблагодарил съемочную группу за работу. И тут Кравченко крепко взял меня под руку и решительно подвел к президенту.
- Михаил Сергеевич, хочу представить вам нашего нового политического обозревателя Владимира Стефанова.
Горбачев на мгновение задержал на мне пристальный взгляд, и вдруг радостная улыбка осияла его лицо, будто некая тяжесть спала с души.
- А я вас не узнал! – воскликнул Горбачев. – Где вы так загорели?
Наконец, для меня прояснилась природа курьёзной ситуации. Леонид Петрович, скорее всего, рассчитывал, что в рабочей обстановке сумеет неформально представить главе государства своего нового назначенца. Конечно же, знакомого президенту по телеэкрану. Оттого и подталкивал меня на прямой контакт. Но… не задалось.
Я сказал, что был в отпуске на своей родине на Кубани.
- Так мы еще и почти земляки, – дружелюбно заметил Михаил Сергеевич. – Кстати, а как на Кубани с урожаем?
Слава Богу, по старой профессиональной привычке, будучи в родных местах, я интересовался ходом уборки, намолотами. Назвал цифры. Не знаю, соответствовали ли они информации, которой располагал президент, но моими знаниями он остался доволен.
- Ну, вот и замечательно, – сказал Горбачев. – Вы вернулись из отпуска, а я отправляюсь в отпуск. Сегодня вечером выступлю в программе «Время», успокою народ. Двадцатого августа подпишем новый Договор, и всё в нашей стране обязательно наладится!
С этими словами оптимистичный и полный уверенности в собственной правоте, Михаил Сергеевич покинул кабинет.
На обратном пути я снова и снова возвращался к словам Горбачева: «все обязательно наладится». То, что не «наладится» или, по крайней мере, не «наладится» быстро, было для меня очевидно. Совсем недавно я был в Латвии, готовил цикл репортажей о корчах латышской экономики, самонадеянно оторвавшей себя от питательной среды союзного народного хозяйства. Видел растерянность тамошних русских, ловил колючие взгляды и даже угрозы местных националистов. В Литве снимал у парламента безобразную сходку радикалов, которые под камеры рвали и сжигали советские паспорта. Знал об ужасах Сумгаита, Ферганы, Абхазии… Даже на родной, прежде благополучной Кубани от недовольных селян слышал гневные упреки в адрес «сдуревшей» Москвы. В стране рушилась экономика, останавливались предприятия, массы людей теряли работу… И всё это вот так просто «наладится»? Росчерками пера под еще одной, пусть даже хорошо составленной, бумагой?
В то время я не допускал мысли о неискренности Горбачева. Я осознавал, что этому человеку выпало решать тяжелейшие проблемы кризисной страны, что это груз нечеловеческой тяжести, и потому возможны ошибки, просчеты, шараханья. Но вот это «подпишем договор, и все наладится» меня тогда крайне озадачило.
Что было потом, в двадцатых числах августа, всем хорошо известно. И чем закончилось правление Горбачева – тоже. И позднее, обдумывая эти фатальные для страны события, я чаще всего задавался одним вопросом: как могло случиться, что во главе мировой державы вдруг оказался человек, абсолютно несоразмерный величию страны, не готовый к особой миссии? Человек, вознамерившийся излечить тяжкие хвори огромного государства юридической казуистикой…
На мой взгляд, и сегодня опасность выхода на самый верх не самых достойных личностей в стране не исключна. Так называемые, демократические процедуры, вовсе не гарантируют народу прихода честных, умных, справедливых правителей. Скорее, наоборот. Изощрённые выборные технологии часто дают ход людям, готовым исполнять заказ закулисных сил, а не волю народа.
В своё время наши теперь уже беглые «демократы» любили щеголять известным афоризмом Черчилля: «Демократия – плохая форма правления, однако ничего лучшего человечество не придумало».
Для западной цивилизации, покоящейся на собственническом индивидуализме её обитателей, это, вероятно, так и есть: столько-то особей «за», столько-то «против» – «решение принято». Просто и без затей. А вот для российской вселенной, в силу многих причин сложившейся на началах общинной жизни, на жизненной необходимости знать друг друга, помогать друг другу, быть «ближними» друг для друга т.н. «демократический» подход – «посчитать» и на том «порешить» – абсолютно неприемлем. Из поля зрения принимающих решение в этом случае выпадают важные, а иногда и определяющие обстоятельства, связанные с так называемым «человеческим фактором». Как среди избираемых (если говорить о выборах), так и среди избирающих. И тогда случаются казусы, которые могут нанести стране и народу тяжелейшие потери. Как это, думаю, и произошло в истории с нашим главным героем.
О том, каким опытом истинной демократии обладает наш народ, глубокими знатоками темы написаны многие книги. Народное вече, земский собор, казачий круг… И, думаю, очень скоро русские люди припадут к этому живительному опыту, обустраивая свою жизнь в совершенно новых условиях.
Копилку знаний о народном самоуправлении осмелюсь пополнить собственными журналистскими наблюдениями, о которых вспомнил в связи с давним кремлевским приключением.
Я уже писал как-то, что в студенческие годы судьба чудесным образом свела меня со старым казаком-некрасовцем Леонтием Васильевичем Туминым – для меня тогда дедушкой Леонтием.
История некрасовцев – небольшой казачьей народности – уникальна и удивительна. После подавления Булавинского восстания в начале XVIII века, спасаясь от преследования царских войск, донские казаки под предводительством атамана Игната Некрасова ушли с Дона в турецкие земли. Часть семей поселилась на озере Майнос в западной части Турции. Основали станицу и прожили там два с половиной века. Жили, соблюдая строгие правила, которые, по преданию, составил для казаков сам атаман Игнат Некрасов. Поэтому именовали их «заветами Игната». Это была своего рода «неписаная конституция», руководствуясь которой казаки, долгое время пребывая в чуждой этнической среде, сохранили язык, традиции, веру. Остались русскими людьми. И «до своего языка» (народа) вернулись уже в XX веке.
Дедушка Леонтий был из числа самых первых переселенцев – с небольшой группой казаков высадился на берег родной земли еще в 1914 году. Когда я записывал на магнитофон его рассказы, ему было уже за семьдесят. И я хорошо помню, с каким уважением вспоминал и описывал он людей, которые пользовались особым почитанием в некрасовской станице. «Дед Семута... Это был сильнейший старик, на какого даже все некрасовцы полагались. Он не пьяница, очень честный, умный, спокойный старик. Помер он в 112 годов...» – говорил Леонтий Васильевич о своем наставнике и благодетеле. Такие люди пользовались особым авторитетом и на казачьем кругу. При выборе атамана, например. Но не только.
Запомнился такой эпизод. Среди казаков бытовала легенда, что их предводитель Игнат Некрасов не умер, а оставил на Майносе не доверившихся ему казаков и в лучших землях основал свой город – златоглавый город казацкого счастья. Для дедушки Леонтия, естественно, это была не легенда, а быль. И когда он рассказывал о решении майносских казаков найти «город Игната Некраса» – уж больно тяжело им жилось на комариных турецких болотах, – в мельчайших подробностях была описана процедура отбора казаков, которым «обчество» поручало отправиться на поиски. Какой жизнью, какими знаниями, какой верой должны были отличаться люди, которым предстояла судьбоносная для казаков Майноса миссия…
Конечно, казачью станицу не сравнить с огромной страной, а казачьего атамана с главой государства. Но главное ведь принцип, оправдавший себя в народной жизни. А уже дело разума – продумать, как применить его в иных масштабах…
И еще одна подсказка на затронутую тему от одного из великих мудрецов нашего народа. В 1992 году, в самый пик саморазрушения страны, я отправился в Шадринский район Курганской области к народному академику Терентию Семеновичу Мальцеву за словом поддержки и утешения. И для себя, на какое-то время потерявшего ориентиры. И для преданного народа. В те годы в Союзе еще помнили и ценили этого уникального человека, великого хлебороба, беззаветного служителя земли, которому она – земля – передала свою силу, любовь и глубинные знания о счастливой человеческой жизни.
Терентию Семеновичу было уже за девяносто. Включив камеру, я задал ему заранее заготовленные вопросы. Терентий Семенович с трудом в силу возраста, но старательно отвечал. А в завершение беседы вдруг сделал паузу и напористо заговорил о том, что, очевидно, больше всего волновало его в то страшное время, что не давало покоя в бессонные стариковские ночи, о чем молился он, обращаясь к Богу, и что как завет хотел передать народу. Вот эти слова, обретшие еще больший смысл и значение в наши дни:
«Давайте, дорогие товарищи, ищите людей, которые болеют за Родину, которые болеют за землю, за спокойную жизнь, за мир, за труд – честный труд. Все-таки у нас национальностей много, большие и маленькие. Выбрать бы любителей мирной жизни, свободы, труда. Человека по два – по три избрать таких честных, мудрых – духовенство не надо обходить! – и созвать общероссийский совет. Совет ли, совещание: «Добрые люди, посоветуйте, как нам устроить жизнь, чтобы нам жить дружно, спокойно, чтобы мы чувствовали, что мы едины?».
На совещании давайте обсудим, как лучше нам устроить свою страну, и свои маленькие страны в большой стране, чтобы дружно жить. Мнения-то разные: у одного – одно, у другого – другое. Одному нравится это, а другому – другое нравится. Дак, видимо, подумать надо, чтобы взять за основу которое всем нравится. А если только будем считаться, что отдельным нравится, нам никогда не объединиться. Видимо, в чем-то нужно уступить, с чем-то согласиться, хотя в душе и не согласен бы, а если желаешь мирной жизни, согласиться надо. Что поделаешь? Уступить. Мне кажется, если это возможно, то это решит много вопросов. Эти добрые люди посоветуют, чтобы ни о каком разногласии не думать даже! И эти, мне кажется, добрые люди выскажут свое мнение, как лучше к этому прийти. И согласиться с этим общим выводом. И мне кажется, у них общий вывод будет один: сойтись, что мы одни люди, общие люди…».
Каждое слово этого послания – на вес золота. И когда-то оно будет услышано коллективным разумом русских людей. И обязательно принесёт долгожданный плод.
Но прислушайтесь еще к одному мотиву в речи Терентия Семеновича – к его рассуждениям об общероссийском «совещании». К тому, как оно должно быть созвано, как сформировано, какого уровня вопросы должно решать. Разве это не прообраз чисто российского органа народного самоуправления? Далекого от принципов «демократии». Которому точно не грозят безумные решения и случайные люди в качестве больших правителей.
Владимир Фёдорович Стефанов, журналист
.jpg)
