«В проклятом августе девяносто первого года, когда войска Язова трусливо убежали из Москвы, оставив стольный град, а вместе с ним всё государство беззащитным, я испытал космический ужас, небывалый кошмар, словно падали с небес планеты и звёзды, проваливались континенты, рушилось мироздание. Подобных ужасов я не испытывал ни до, ни после», - пишет Александр Андреевич Проханов в статье «Вернуть будущее», опубликованной в газете «Завтра».
«И теперь, - продолжил писатель, - исследуя природу этого ужаса, понимаю, что в те дни случилось непомерное космическое несчастье, о котором принц Гамлет говорил: "Распалась связь времён".
Кончилось советское время. У советского, у русского народа отобрали будущее, народ опрокинули в прошлое. Россию отлучили от будущего, передав это будущее другим народам и странам. Сегодня будущим владеют Америка и Китай, быть может, скоро им овладеет Индия. Сегодня Россия ведёт сражение за будущее, она стремится вернуть своё будущее, вырвать будущее из цепких беспощадных лап завоевателей, которые окунули Россию в прошлое. Не в то лучезарное, что продолжает сиять и поныне, а в то, что остановилось, окаменело, перестало двигаться в историческом времени, стало музейным экспонатом. Война на Украине, аресты вельможных воров и саботажников, написание новых учебников истории, создание новых исследовательских центров — это борьба за будущее, которая происходит сегодня в великих трудах, омытая слезами и кровью».
«В моём советском детстве среди пионерских слётов и комсомольских собраний меня окружало восхитительное прошлое, - вспоминает автор статьи. - В моей квартире стоял старинный книжный шкаф, доставшийся мне по наследству. И в этом шкафу хранилось множество дореволюционных изданий, в том числе и "Дневник писателя" Достоевского, и подшивки журналов "Весы", "Аполлон", "Золотое руно". В детстве и юности я перечитал произведения отца Сергия Булгакова, Павла Флоренского, Бердяева, стихи Кузмина, Гумилёва, Гиппиус. Любовался картинами "Мира искусств". Собиравшиеся в моём доме деды — осколки громадного рода — в своих разговорах ворчали на власть, вспоминали детство и юность, ямщиков, гонявших по Военно-Грузинской дороге, обучение в Гейдельберге, Халле, бои под Карсом, а также лагеря и ссылки. Я был упоён прошлым. Мама возила меня в Коломенское и Останкино, читала книги по русской истории, написанные Платоновым, не входившим в программы советских школ. Я обожал историю, и мои увлечения вели меня в университет на исторический или филологический факультет. Но меня поцеловало будущее.
В моё окно смотрела старая разрушенная колокольня без колоколов и крестов, с карликовыми берёзками, выраставшими из трещин в стене. Эта разрушенная колокольня своим таинственным языком говорила мне о божественных мирах и красотах, о таинственном царстве, куда ушли мои предки и уйду когда-нибудь я, когда предстоит восхитительная встреча. В этом окне с печальной задумчивой колокольней, с её тёмными без колоколов проёмами вдруг открывалась ослепительная лазурь, пылающая синева, трепещущая, огненная, ошеломляющая. В апрельском небе над моим домом появлялись и исчезали серебряные сверкающие самолёты, реактивные вихри истребителей, грохочущие молнии. Небо закрывал громадный серебряный слиток — это пролетал бомбардировщик, окружённый эскадрильями истребителей. Шла подготовка к военному параду, и самолёты над моим домом прокладывали курс к Красной площади. Я был восхищён самолётами, околдован их видом и, окончив школу, пошёл не на филфак, а в авиационный институт и стал инженером-ракетчиком. Тогда, глядя на армады истребителей, я не знал, что на секретных заводах и в лабораториях, на закрытых космодромах готовится к взлёту ракета, работает Королёв и начинается космический бум. Советский Союз летел в космическое будущее».
«Я учился в авиационном институте, и мы изучали телеуправление баллистическими ракетами. Знакомились с тактикой нанесения атомных ударов. И однажды утром в моём доме я проснулся от грохота, вскочил с постели, увидел, что всё окно кроваво-алое, зарево до горизонта, грохочут земля и небо, сотрясаются старинные вазы, стоящие на книжном шкафу. Через секунду я понял, что это утренняя заря над Москвой, по моему переулку катит поливальная машина, грохочет по булыжной мостовой, и меня ожидает не радиоактивный пепел, а чудесный летний московский день. Будущее пленяло красотой ракет и самолётов и ужасало атомными грибами, встающими на горизонте.
Но случился Псков, случилось чудо Пскова. Ненароком, случайно я приехал в Псков и оказался среди божественных храмов, звонящих в колокола монастырей, седых крепостей, лазурных озёр, голубых, покрытых льнами полей и мощной плеяды людей. Они вернулись с фронта, израненные, изрезанные войной, приехали в Псков, чтобы восстанавливать сожжённые войной усадьбы, разрушенные снарядами церкви, впивая сладость чудесной русской старины, не давая ей пропасть и угаснуть. Вместе с друзьями-архитекторами я обмерял развалины храмов, участвовал в их реставрации. В деревенской кузне я учился у кузнеца ковать подковы, мастерить могильные кресты, похожие на кусты со множеством листьев, бутонов, цветов, говорившие не о смерти, а о жизни вечной и о райских садах. Я расстался с будущим и окунулся в прошлое, припал к его божественным колодцам. Я собирал народные песни и пел в хоре, познав несравненную сладость этого пения, когда вместе с хором ты возносишься в небо и касаешься там таинственных светоносных сил, испытывая при этом несказанное счастье. Я собирал полотенца с вышивками, алыми крестами и птицами. Вслушивался в чудесный народный говор, в котором узнавались отзвуки "Слова о полку Игореве", сказы об Илье Муромце, колдовские заговоры и причитания. Я был упоён прошлым, я погружался в историю и обретал в ней всё новые и новые сокровища. И там, на Псковщине, во время пасхальной службы я впервые в жизни подошёл к кресту и поцеловал его», - пишет Александр Проханов.
«Я не стал ракетчиком, а стал писателем, и моя первая книга "Иду в путь мой" была об этом чудесном прошлом, о песнях, храмах, цветах, о деревенских сказителях. Я был приглашён в "Литературную газету" и писал там о детских игрушках — вятских, каргопольских, хохломских. Писал о народных ремёслах, украшая своими словесными росписями, своими радужными цветами её чопорные чёрно-белые страницы.
Случился бой на Даманском, на советско-китайской границе, где китайские пограничники застрелили тридцать советских пограничников, сожгли бронетранспортёр, подбили танк. На пограничной заставе на берегу застывшей Уссури стояли огромные штабные палатки, и в них тридцать кумачовых гробов, в которых лежали убитые пограничники. И матери, свезённые из дальних деревень, рыдали над своими убитыми сыновьями, покрывали их холодные руки поцелуями и причитали: "Коля, Коленька, мой сыночек, да какой же ты вырос большой, что даже в гробик не влазишь".
Я стоял на берегу Уссури, глядя на китайский берег в рыжих не опавших дубах, на заснеженный остров с красными лёжками, в которых на снегу лежали раненые и убитые пограничники, и их вытягивали за ноги телефонным проводом под прицелом китайских снайперов. Я стоял на берегу Уссури, подо льдом гремела вода, словно рокотали невидимые подлёдные колокола. И это был гул истории. Не той, которая исчезла, а той, которая была явлена сегодняшним днём кровавыми пограничными лёжками, пробитой сгоревшей бронёй, рыдающими матерями. Будущее грозило большой советско-китайской войной. История была не в прошлом, а в настоящем и будущем. И я стоял среди гула колоколов и чувствовал, как во мне происходят таинственные перемены. Меняется вектор моей судьбы. Из меня улетучиваются пленительные мифы о прошлом, превращаясь в грозную военную реальность настоящего, в туманные мифы о будущем. Там, на берегу Уссури, под прицелом китайского снайпера, будущее вновь поцеловало меня», - вспоминает писатель.
«Я посещал великие заводы и стройки, восхищаясь эстетикой труда, мощью машин, собравшимися для осмысленной цели яркими, яростными, могучими людьми, одухотворёнными общим делом, творящими будущее. Я видел, как строится громадный комбинат под Тобольском. Рядом с чёрным деревянным средневековым градом поднимаются стальные конструкции нового завода-гиганта. В Экибастузе я видел, как работают шагающие экскаваторы и грызут своими стальными зубьями пласт за пластом, извлекая оттуда таинственные окаменелости лесов, в которых летали гигантские стрекозы и бабочки. Видел, как запускается электростанция в Ермаке и нажатием кнопки приводятся в движение могучие роторы и турбины. И вся степь вокруг покрывается сверкающими огнями.
Видел, как на целине бескрайние, до горизонта, золотятся поля пшеницы, и по ним, как армада кораблей, движутся красные самоходные комбайны. И комбайнёры, начиная жатву под звуки пионерских горнов, под напутствия жён и детей, через месяц, трясясь в своих комбайнах, становятся чёрными, заледенелыми, покрытыми ледовой коркой, с впавшими глазами, и хлебное поле в метели кажется непроглядным жестоким морем, в котором им всем суждено погибнуть. Вместе с железнодорожными войсками я прорубал в тайге просеку, прокладывая колею для БАМа. Я плыл по Оби на огромном серебряном танкере, везущем на север горючее, туда, где начинались разработки новых газовых месторождений и впоследствии возник ослепительный Уренгой. И я видел, как на берегах Оби выстраивались новые нефтяные города. Их привозили на сухогрузах и выгружали на берег. И берега гремели от бульдозеров, сваебойных машин. Начиналась новая советская эра — эра Самотлора.
Я видел, как из цехов Воронежского завода выкатывается Ту-144, громадный, белоснежный остроклювый журавль — сверхзвуковой пассажирский самолёт, и он счастливо, с рёвом моторов взлетает в небо, мчится в нём, как вольная весенняя птица.
Я был единственный из советских писателей, допущенный в святая святых советского военно-оборонного комплекса, именуемого "ядерной триадой". На атомной подводной лодке я выходил с самой северной военно-морской базы в Гремихе, "городе летающих собак", где зимой дует такой ветер, что отрывает собак от земли и носит их в воздухе круговертью. На стратегическом бомбардировщике Ту-16 я взлетал с аэродрома Орша, и мы шли на Запад к немецким городам Халле и Гамбургу, где когда-то обучались философии мои деды. И под брюхом бомбардировщиков в бомбовом отсеке таились ядерные заряды.
С мобильной установкой "Тополь", состоящей из нескольких грохочущих машин, мы мчались по снежным белорусским полям, меняя район дислокации, приближаясь к точке, откуда давался старт баллистическим ракетам. И я не знал, какие цели заложены в их программных устройствах — Лондон, Вашингтон или Марсель.
Я видел взрыв термоядерного заряда в Семипалатинске, когда заминированная гора взлетела на воздух, а потом осела, словно ей подрезали поджилки, и взрывная волна катилась по земле, ударяя мне по ногам, словно меня били двутавром. Я оказался в Чернобыле через две недели после аварии, летал на вертолёте над четвёртым взорванным блоком. Стоял в пробитой шахтёрами штольне под огнедышащим аварийным реактором, касаясь руками бетонного подпятника, над которым тлел ужасный ядовитый уголь», - пишет Александр Проханов.
«Я дружил с советскими технократами, которые говорили: "Мы можем сделать всё, что не противоречит законам физики". И присутствовал на космодроме при историческом старте ракеты "Энергия" вместе с челноком "Буран", когда огненная белоснежная свеча унеслась в лазурь и челнок "Буран", как голубь, кувыркнувшись в небесах, совершил полёт вокруг Земли и сел на космодром, шумя тормозными парашютами. Я подошёл к "Бурану", остывавшему от своих космических странствий, и тронул его тёплые, похожие на белую чешую защитные пластины, и вдыхал его запах — это был запах космоса. И космос тогда для меня пах хлебом.
Я чувствовал будущее, рвался к нему вместе с советскими космистами, ядерными физиками и биологами. И когда в перестройку, в её первый год Горбачёв обещал стране ускорение, я ждал, что перестройка ускорит наше движение к будущему. И слишком поздно понял, что у нас отбирают будущее. Перестройка была громадной концептуальной программой изъятия из советского сознания мечты о будущем, перекодировкой сознания советского человека от будущего к прошлому. Враг, победивший Советский Союз и засевший в Кремле, не просто громил советские ядерные центры, резал на американских гильотинах советские подводные лодки, уничтожал школы советских вирусологов, космистов, управленцев, он отрывал Россию от будущего, опрокидывая её в прошлое. Он опрокидывал её в сексуальную революцию, которая растабуировала в человеке грех, распечатала в человеке зверя, превратила человека-мечтателя в человека-стяжателя и гедониста. Она погрузила советского человека во множество бессмысленных и пустых развлечений, бессчётных забав и игр, отвлекая людей от великих мировых тайн, куда стремилась мысль советского человека-искателя.
Западу, уничтожившему Советский Союз, были страшны не столько советские ракеты и подводные лодки, не столько советские танки, стоявшие на Одере и Дунае. Ему была страшна мечта о будущем — лучезарном, божественном, идеальном бытии, где нет насилия, несправедливости, хулы, "где нет болезни, печали и воздыхания", мечта о царстве, которое в народном сознании звалось Беловодье, в православной мистике нарекали его Царствием Божьим, а большевики называли его коммунизм. Враг отлучал нас от Царствия Небесного и от Беловодья. Он увлекал нас туда, где и по сей день бродит по бессмысленным кругам оскоплённое, лишённое мечты сознание человека.
Сегодня Россия ведёт сражение за будущее. Россия стремится вернуть себе будущее, вернуть великую мечту об идеальном бытии. За это будущее она сражается в Новороссии. И там за это будущее, за бессмертие гибнут штурмовики, наносят удары "Герани", совершают боевые вылеты Су-35, там ставят триколор на развалинах очередного взятого населённого пункта.
Все жуткие годы перестройки, все кромешные девяностые я сражался за будущее, был окружён победившим прошлым и сражался за будущее. Был окружён олигархами, которые били меня кастетом в висок, требуя, чтобы я замолчал. Сражался за будущее на баррикадах у Белого дома и у грохочущего пулемётами Останкино. Сражался за будущее на двух чеченских войнах и на блокпостах Донецка и Луганска.
Сегодня я посещаю ядерные центры, где мы запускаем самые лучшие в мире ускорители, пучками своих сверхскоростных лучей пробивающие дорогу в грядущее. Общаюсь с великими вирусологами, сотворяющими вакцины против грядущих эпидемий, которые ждут момента, чтобы напасть на человечество. Я общаюсь со специалистами по роботам и искусственному интеллекту, стремящимися совместить искусственный интеллект с русскими кодами, с идеей русского бессмертия и русской бесконечности. Общаюсь с лингвистами, познающими тайны языка нынешнего и того, на котором говорили предки, а также тех языков, что исчезли вместе с умершими народами. Мечтающими о языке, на котором заговорили бы все народы Земли: и те, что живут, и те, что исчезли, и те, что ещё не родились. Языке, на котором говорят травы, цветы, птицы и звёзды. Тот язык, в начале которого "было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог".
Среди нас работают архитекторы, которые проектируют города будущего — те, что встанут в Новороссии на месте разрушенных снарядами и бомбами поселений. Есть космисты, понимающие космос не только как районы для будущих космических баз и межпланетных станций, а как бесконечное огромное сотворённое мироздание, в котором существует пространство бессмертия, где "нет болезни, печали и воздыхания". То пространство, куда в последний миг жизни поднимается гибнущий за Родину герой, черпает из этого пространства чашу бессмертия и поливает из этой чаши свой народ, спасая его от погибели.
Россия возвращает своё будущее. И пусть каждый живущий в России человек очнётся от дурмана, навеянного на нас врагами рода людского, ощутит себя русским творцом и мечтателем, сыном великого богоозарённого народа, возьмёт котомку, положит в неё Евангелие, поэму Пушкина "Евгений Онегин", рассказы Платонова "Одухотворённые люди", чертежи Мельникова и Леонидова, эскизы марсианского корабля Королёва и кусочек метеорита, на котором неизвестной математической формулой описано мироздание с его высшим проявлением — Царствием Небесным.
Счастливого пути, русский человек! Дойдёшь до Царствия Небесного, помолись оттуда за раба Божьего Александра Проханова», - заключил писатель.
