Уникальный старец

В Даниловом монастыре где-то в 1985 году появился необычный старец Серафим. Я помню, наместник архимандрит Евлогий говорил: «Хочет у нас стать духовником». Вообще-то, старец собирался уехать в Грузию. В Елоховском соборе его увидел Патриарх Пимен и сказал: «Никакой Грузии, поезжайте в Данилов, будете там благочинным и духовником».

Ну Евлогий, наверное, немножко ревновал, я так думаю. О. Серафим воспринимался как Афонский старец. Он действительно был на Афоне несколько лет, был там благочинным. Тяжело заболел, ему не совсем удачно сделали в Греции операцию, сильно облучили. Об этом ничего нет в книге о нём, это я помню из его рассказа. Кроме того, у него только один глаз действовал – потерял второй он в 1941 году. Когда его призвали в армию, он был в подряснике, никогда не снимал духовное платье. Раздражались на его внешний вид. Один командир послал его в какую-то часть с депешей, где было написано: «По прибытии расстрелять». Там удивились: «Зачем расстреливать? Пускай потрудится».

В этой части были престарелые и несовершеннолетние, и как раз о. Серафима поставили над ними начальником. Он застудил там глаз, фельдшер помазал ему какой-то мазью и глаз окончательно ослеп, пришлось его удалять.

В Даниловом о. Серафим запомнился тем, что на Литургии он часто плакал. У него был дар слёз. После службы любил петь с народом, довольно громко пел. Помню, пел догматики. Был он очень контактный, общительный, много рассказывал. В одном из номеров «Берсеневских страниц» есть большая статья под названием «Монастырские посиделки 40-летней давности».

Приехал мой отец Сергей Яковлевич, у него были некоторые моменты «фикс», типа того, что как это так – человек всю жизнь грабил, убивал, а потом покаялся на кресте и в Рай вошёл. Отец никак не мог это переварить, воспринять, и старец, как мог, пытался ему внушить, как это понимать. Рационально трудно объяснить, всё упирается в милость и любовь Божию.

О. Серафим родился в селе на Оренбуржье. Бедная крестьянская семья. С 6 лет уже стал читать в храме, тянуло его в церковь. Отца напрягало, что он такой молитвенник, о монашестве говорит. Однажды он вырыл себе углубление, где они с бабушкой молились тайком от отца. И вот как-то в этот «бункер» провалилась корова, сломала все ноги, а она была кормилицей. Они страшно испугались, что отец может наказать, но свалили на то, что в период коллективизации укрывали зерно под землей, что она по этой причине упала. Общался о. Серафим с такими духовными людьми, как монахиня Зосима, описывал чудеса, которые по её молитвам происходили. Он дожил до обретения мощей этой старицы в 2003 году. Любил ходить на кладбище, где посреди стоял, окованный железом, крест – сельчане собрали деньги, поставили на общей могиле крест тем, кто умер от голода в 1921 году. «Засыпаю под крестом, а утром отец идёт на кладбище и уводит меня домой». Также в погребе молился, клал поклоны до тех пор, пока не засыпал. Я в годы учебы в институте закрывался в каком-нибудь техническом помещении, там молился. Потом по этому поводу ерничали некоторые старообрядцы, когда прочитали об этом у меня в книге. Но надо же учитывать обстановку. Ещё про одного священника он рассказывал – ему уже было под 80, его арестовали, избили до полусмерти и бросили в топку в кочегарке. Вот такие были времена.

Поразительно то, что он, не будучи специально обучен, построил себе келью во дворе, стал мастерить табуретки, шкафы, столы, жестяные ведра, крыл жестью крыши, клал печи, работал кузнецом, краснодеревщиком, портным. Всё село поражалось этому. Никогда не был в кино, никогда не был в театре, не дружил с детьми, на улицу не ходил, в речке не купался, только два раза в день принимал пищу. Никогда не вкушал ни сметаны, ни масла, рыбу очень редко. Семь раз строил он себе келью, и каждый раз её отнимали, разбирали.

У меня тоже в Донбассе было что-то типа кельи. Отец в нашем небольшом дворике построил, я там даже пытался и зимой ночевать. Внутри всё было увешано фотографиями храмов и монастырей – Кирилло-Белозерский, Ферапонтов и др.

Однажды отец будущего старца взъярился: «Ты долго будешь монашить?» Тот ответил: «Вечно». Отец вскочил и со всей силы ударил его под ложечку. «Я упал и почернел», - рассказывал батюшка.

Сбежались люди, а отец выскочил из дома и побежал к реке топиться. Не сразу отец рассказал, что некий старичок его остановил: «Вернись, опомнись». Он вернулся домой, упал на койку, рыдал, и с тех пор уже не бил, только ругал. Мне отец говорил: «Связался с бабками, дьячок», пару раз заушил.

Встречался он со множеством духовных лиц с детства. Например, с епископом Уфимским Андреем, князем Ухтомским. Он явился родоначальником катакомбной иерархии по старому обряду. Чтобы со старообрядцами как-то объединиться, владыка принял от них миропомазание. Это восприняли как его присоединение к старообрядчеству, он это отрицал, но был такой эпизод. В 1937 году его расстреляли, прославлен Русской Зарубежной Церковью.

Был еще старчик-катакомбник, тоже в подполье молился, и когда приезжали НКВ-дисты, то он скрывался там, и они его не могли найти. В годы войны о. Серафим познакомился с схиепископом Петром (Ладыгиным), собрали большой караван – одних ишаков было 25, и двинулась вся эта процессия в Тянь-Шанские горы, причём, владыку нарядили в узбека с чалмой, чтобы ему проехать, чтобы там уединиться для служения. Построили они себе кельи, храмы, там владыка рукополагал, постригал, в том числе, его.

Вот характеристика владыки: «Он был огромного роста, могуч и кряжист, как степной дуб. Добавьте ещё к богатырской фигуре густые длинные волосы, торчащие львиной гривой, и пышную чёрную бороду. Монахи прозвали его Голиафом».

Владыка духовно воспитывал, например, что-то сделает Мисаил (так тогда звали Серафима), табуретку или стол, владыка спрашивает: «Красиво ты сделал?»

- «Да, владыка, очень красиво»

- «Теперь бери топор и всё порубай».

Это было с той целью, чтобы не привязываться ни к чему мирскому и не возгордиться. Или, допустим, владыка выходил из алтаря и говорил: «Избави мя, Господи, от дьявольского поспешения» - когда кто-то начинал очень быстро читать. В один прекрасный день появился кукурузник, всех арестовали. Потом в газетах писали: обнаружили монашескую банду, которая уклонялась от служения в армии.

В небольшую книжицу памяти старца многое не вошло, я знаю ряд таких моментов. Это как недавно митрополит Ювеналий, поздравляя Патриарха с 50-летием архиерейского служения, говорил: «Если подробно описывать то, что Вы сделали, не хватит трёх часов».

Рассказывая о жизни старца, то же самое можно сказать. Была встреча с владыкой Ермогеном (Голубевым), он был киевлянин, наместник Лавры, в хрущёвское время отстаивал церковную свободу, был подкованным юристом, синодалов раздражала его деятельность. Общался с Камчатским митрополитом Нестором (Анисимовым). Это был легендарный архипастырь, который на Камчатке трудился, потом его в Новосибирск направили после длительного заключения. Там один священник его невзлюбил и устроил провокацию – кликуши напали на владыку, сорвали с него клобук. Случился скандал, за это зацепились власти, типа того, что он не в состоянии руководить. А он сказал: «Я добьюсь восстановления, я буду даже обращаться к Вселенскому Патриарху».

Узнав, что он из окружения схиепископа Петра, владыка благословил быть его духовником и келейником одновременно. После Новосибирска ему дали кафедру в Кировограде – там, несмотря на давление, он не закрыл ни одного храма из 325. Категорически не соглашался ни на какие компромиссы. Как только его сняли, за месяц-два из 325 храмов (это было в хрущевское время) осталось только 35. Вот как важна роль личности.

Владыка отличался большой благотворительностью, у него были за трапезой десятки, если не сотни всяких странников, блаженных, прочих, он всех на трапезу приглашал. Когда человек в чём-то нуждался, он из своего жалования благословлял выдавать нужную сумму и получалось так, что по этой причине жалованье владыка никогда не получал.

Более того, когда он умер, обнаружилось, что долг епархии составляет 38 тысяч рублей. Довольно большая сумма по тем временам. Доложили Патриарху Алексию I, тот наложил резолюцию: «Считать эти деньги истраченными на дела милосердия. Митрополит Нестор ни копейки не взял для себя».

Отец Мисаил шил подрясники владыке, рясы, а он возвращался в заштопанном подряснике, а те пошитые раздавал бедным священникам из деревень. Власти его обвинили в каких-то аморальных поступках, таскали его на всякие экспертизы. В общем, владыка очень пострадал от всего этого.

Когда старец жил в Оренбурге, там ему пришлось сменить несколько квартир, домов. Он постригал в монашество по ночам очень многих. Владыка Леонтий Оренбургский ему присылал людей. Власти узнавали и через уполномоченного пытались его как-то приструнить. Не раз его избивали на улицах. Мисаил в Ветхом Завете упоминается среди отроков в пещи. Владыка говорил уполномоченному: «Он меня и вас жжёт, я ничего не могу с ним поделать».

Когда вызывали самого Мисаила, тот говорил: «Постригал и буду постригать, и что вы меня в тюрьму посадите?» Он был безстрашным, никогда не комплексовал, скажем, ехать в метро, в электричке в духовном платье. С ним мы ездили в Закарпатье, я его сагитировал. Там два монастыря было в советское время – в г. Мукачево и с. Чумалеве. Запомнилось, как по дороге он пел канты духовные, водитель был очень удивлён.

На Вознесение был престольный праздник в Чумалево. Там была такая странность: один священник из Киева, из Владимирского собора, всё время подтрунивал над о. Серафимом: «Бродячий Афон, бродячий Афон». Старец как-то смиренно всё это терпел, а в Мукачево был архимандрит (или схиархимандрит) Василий, бывший белый офицер, который много писал на тему истории Православия в Закарпатье. О. Серафим очень хотел с ним пообщаться, как старец со старцем, но тот был очень насторожен. Видимо, потому что он был белым офицером, ему это не позволяло свободно общаться.

Владыка Оренбургский Леонтий был контуженный. Из-за этого у него были очень резкие движения, например, когда он благословлял трикирием и дикирием. Я, будучи ещё иеродиаконом (это 1985 или 1986 год), был с о. Серафимом у него в Епархиальном управлении в Оренбурге. Служил в Никольском соборе.

Дома у о. Серафима были до потолка иконы, святыни, в частности, часть камня, на котором молился Серафим Саровский. Когда в Оренбург приехал митрополит Алексий, будущий Патриарх, то он посетил дом о. Серафима. Когда о. Серафим приехал с Афона после неудачной операции, то на вокзале вдруг к нему подходит некий старчик, пожилой мужчина и говорит: «Можно с Вами поговорить, пообщаться».

Оказалось, что это уполномоченный, гроза духовенства, который его мурыжил. Он говорит: «Я хочу перед Вами извиниться за то, что я так поступал, но меня вынуждали, заставляли, я прошу у Вас прощения».

На Афоне была такая ситуация: до революции пять тысяч монахов, а уже к концу 50-х оставалось только 30 очень старых русских монахов. То есть искусственно греки подводили к тому, чтобы Афон был без русских. Это давняя история, хотя тысяча лет там русское присутствие. Митрополит Никодим (Ротов) добился, что набрали большую группу монахов, но не совсем удачно – были среди них болящие. Был случай, когда о. Серафим, как благочинный, встречал губернатора Афона. Они беседуют и вдруг с верхнего этажа металлическая кочерга летит. Чуть не задела их. Оказалось, что один из этих новых насельников иеродиакон Амвросий так поступил. Когда о. Серафим стал его спрашивать, почему он так сделал, тот отвечал: «А мне показалось, что там бесы». Вот такая ситуация.

Поражает огромная география поездок старца, допустим, он у Патриарха Алексия вычитывал правило в течение некоторого времени, будучи в Одессе. Слушал здесь беседы, которые Патриарх проводил с возвращавшимися из заключения архиереями. Это всё было очень интересно и назидательно. У старца было огромное количество духовных чад. В богослужении о. Серафим придерживался афонской традиции, не позволял сокращений, был приверженцем ежедневных совершений Литургии. Когда он встречал кого-то в монастырях в субботу-воскресенье не на службе, то был в очень большом недоумении и говорил, что в это время только на службе нужно быть, ничем посторонним не надо заниматься.

Ещё вспоминаю, как в Даниловом ожидали приезд митрополита Тита из Александрийской Церкви. Она, как известно, новостильная, и я отказался служить. Евлогий тогда встал на уши от этого: «Это тебе всё Серафим внушил». Но старец пошёл на компромисс, и всё-таки участвовал в этой службе с этим новостильным митрополитом. И я тоже, но не сразу, долго упирался.

Когда при Патриархе Тихоне прошла ложная информация, что на Востоке приняли новый стиль, Патриарх распорядился, чтобы служили в московских храмах по новому стилю. Практически всего месяц служили по новому стилю. Единицы, типа о. Сергия Мечева, сына знаменитого о. Алексея Мечева, отказались это делать. Через месяц вернулись к старому стилю, когда узнали, что общецерковного решения по календарному вопросу не было, к тому же это распоряжение не успели разослать. Было только устное распоряжение. Храмы были пустыми, народ не ходил на эти службы. Это тоже, конечно, сыграло свою роль.

После Данилова о. Серафима направил Патриарх в Киево-Печерскую Лавру, там он тоже был благочинным, поучаствовал в её восстановлении. Он с 1923 года рождения. Когда был у нас, в Даниловом, он был младше, чем я сейчас, а по виду, по опыту был уже такой большой старец. Очень мало спал. Рано утром, когда все ещё спали, он уже вставал, правило читал. Я колебался в принятии сана, а он говорил: «Телка ведут на привязи помимо его воли».

Старцев Господь избирает. У многих из них в детстве было такое, когда подходила мать с ребенком ко Кресту, а священник говорил о её чаде: «Монахом будет». Уникальный старец, очень много сделал за свою жизнь. Очень сложная она у него была: как он скрывался от преследований в камышах, в него стреляли и т.п. Эпоху гонений перенёс, один Тянь-Шань чего стоит, он там года три или четыре был. Он был уникальным рассказчиком о своей жизни, сколько у него было гонений, встреч с духовными людьми, архиереями – всё это назидательно. Я благодарен Богу, что с таким человеком имел общение.

Игумен Кирилл (Сахаров), настоятель церкви свт. Николы на Берсеневке, член Союза писателей России