Чего не хватает в наших больницах?

Пусть больница будет оснащена самым современным оборудованием – всё равно эффективность её по-прежнему будет во многом зависеть от человеческого фактора.

Имея большой опыт соприкосновения с медицинскими учреждениями, хотел бы суммировать свои впечатления. Опыт подсказывает, что при возникновении любых неблагоприятных симптомов, на них надо оперативно реагировать. Говорят тебе не один, а несколько медиков из твоего окружения, что операция неизбежна, что других вариантов нет – значит, не тяни, прислушайся, решись. И ни по «чайной ложке», например, в случае двухсторонней грыжи, а сразу с обеих сторон – какой резон дважды быть под общим наркозом с перерывом год, да ещё и с угрозой защемления грыжи!

Далее, выбор больницы. Всегда предпочтительней та, где у тебя есть знакомые, которые будут рядом – они будут опекать тебя на всех этапах твоего пребывания в медицинском учреждении. При первой же встрече с хирургом в ответ на его вопрос о том, какие были заболевания и операции – не мычать нечленораздельно, мучительно вспоминая свой скорбный путь, а вручить исчерпывающий список с указанием дат и больниц. Не «таращить глаза», когда спросят, какие препараты принимались и в каких дозах, а тут же передать бумагу на эту тему. Лично я не мог запомнить ни одно название лекарств и сразу начинал звонить помощникам, чтобы они ответили на эти вопросы. Да, трудно бывает запомнить эти латинские термины, так же, как и термины, бытующие в церковной среде типа – эксапостиларий, эпитимья, евангельская стихера и т.д.

Если в списке заболеваний есть какая-то неполнота, то вместо того, чтобы судорожно вспоминать и фантазировать, нужно оперативно заполнить пробел. У меня был случай, когда на вопрос хирурга: «Ставили ли мне сетку при предыдущих операциях на грыжу?» - я ответил положительно. Когда же хирург приступил к операции и сделал несколько проколов, для установки новой сетки, то оказалось, что её там не было… Когда хирург пробежался по длинному списку моих заболеваний, он невольно воскликнул: «И где же Вы столько насобирали?» Я парировал: «Невзирая на это, вопреки этому я всегда старался быть в тонусе, действовать с полной выкладкой в богослужебном плане, церковно-общественной сфере и так далее».

Большую часть своей жизни я провёл в уединенных помещениях – в Даниловском монастыре и на приходе, и поэтому отдельная комната для меня – это не блажь, а самая насущная потребность (при мне хирурга, начальника отделения, один пациент настойчиво просил предоставить отдельную палату, говоря при этом: «В прошлый раз мой сосед умер, я не виноват»).

Я отношусь к той категории сверх чутко спящих людей, сон которых под угрозой от малейших помех. Мой покойный отец, отдыхая после шахтной смены, говорил: «Кот казалось бесшумно пройдет по комнате, и я сразу просыпаюсь».

Особенно изводит ночной храп соседей. Так, во время последней госпитализации, оказавшись в микроскопической палате на четырёх человек, уже в первую ночь два грузных русских богатыря пропели подобно паровозам. Очень скоро я понял, что пытаться заснуть бесполезно, дождался относительного затишья в коридоре, взял под мышку подушку, а в следующую ходку одеяло – удалился в дальний холл и расположился на длинном диване, напоминающем гусеницу (другой диван был уже занят подобным мне страждущим). Спать, однако, пришлось недолго – уже в начале шестого утра, больница стала оживать, грохотать, пульсировать. Не дожидаясь замечания, я так же незаметно вернулся в свою, оказавшуюся не очень гостеприимной, палату. В итоге ночь в канун операции оказалась практически бессонной (как и следующая уже после операции). Не приходится много говорить, как важен для пациента в больнице полноценный ночной сон. Следующую ночь я провёл в соседней палате – она была примерно в полтора раза больше и здесь мы были втроём. Это ночь тоже оказалась бессонной, причём ещё в большей степени. Справа от меня расположился сухощавый мужичок небольшого роста. Я подумал: «Вот этот не захрапит», но это, однако оказалось иллюзией – он был ещё тот храпун. Трижды за ночь я будил его, прося лечь на бок, раз десять стучал, чем мог, – всё было бесполезно – он умолкал на несколько минут, а потом с новой силой продолжал своё «чёрное дело». Каждый раз, будя его, я извинялся – особенно утром после подъёма. Расстались мы дружелюбно. Кстати, он накануне уже выписался, но попросил заведующего отделением разрешить ему провести в больнице ещё одну ночь ради того, чтобы рано утром пойти на Литургию в больничный храм. В этой новой палате, в отличие от предыдущей, было плотно закрыто окно – на этом настаивал армянин, перенесший тяжелую операцию (его кровать располагалась ближе к окну).

В итоге в помещении была парилка. Плюс «бурчал» холодильник и в два часа ночи армянину делали обезболивающие уколы – естественно, я просыпался и потом уже не мог заснуть. Слава Богу, последние две ночи были более-менее спокойными, ночных уколов больше не было, а что касается окна – то я здесь маленько «партизанил» - потихоньку, пока сосед спал, делал маленькую щель для поступления воздуха. Сидя в коридоре, прочитывая по одной статье из «Русской народной линии», проваливаясь в сон – и так до конца дня.

О, целительная тишина! Как ты важна и как тебя часто не хватает! Думаю, что это промыслительно – чтобы мы поняли, что полный комфорт здесь на земле невозможен, чтобы мы не слишком устраивали свои дела на земле, забывая при этом о небесном Отечестве.

Продолжу на тему тишины – с этим проблема повсеместно. Её нарушают все, включая и тебя самого. Громкие разговоры по телефону в палате или напротив неё, резкое открытие дверей в то время, когда ты, допустим, дремлешь днём, что провоцируют некоторые препараты, постоянное незакрывание дверей за собой, из-за чего коридорный шум с громыханием тележек и перекличкой медработников, находящихся в разных концах длинного коридора и т.д.

Порой самочувствие после операции бывает очень муторным – у меня это было вдвойне в связи с тем, что я поступил на операцию, сломав незадолго до неё ключицу – отсюда масса неудобств, перечислять можно долго – это как в магазине «1000 мелочей». Что примечательно – большую часть этих досадных мелочей можно было бы устранить с помощью памятки, выдаваемой пациенту по поступлению в больницу. Если бы в этой, уверен, очень нужной бумаге были бы обозначены ряд моментов, которые необходимо иметь в виду, то количество эксцессов на «минном поле» было бы гораздо меньше.

Приведу два примера: уточняя у сотрудницы, подъехавшей с тележкой с пищей к нашей палате, насчёт наличия постной пищи, она в раздражении: «Вы должны находиться внутри палаты, чтобы я не отодвигала тележку для подхода каждого из вас». Или после принятия пищи – относишь использованные тарелки, привосокупляя пару кульков дополнительного пайка, переданного прихожанами, а тебе резко делают замечание: «Мужчина! Что Вы делаете, зачем кроме тарелок ещё что-то приносите – это нужно класть в мусорную корзину в санузле».

А откуда это известно? Была бы памятка, инструкция – тогда другое дело. Сдерживаюсь, не одёргиваю, понимая, что вряд ли поставлю её на место, а скорее всего, наживу себе недоброжелателя.

Входит в палату женщина, представившаяся лечащим врачом. Я только что шатко-валко немного пришёл в себя после наркоза. Врач рассказывает о том, как прошла операция, какие были неожиданности и какие есть рекомендации. С тяжёлой головой, я, молча кивая, с трудом понимая половину сказанного – а ведь всё это может быть в памятке. Это касается и тех, мимолетно походя сказанных слов хирургом, типа: «В день операции ничего не есть и не пить, не принимать никаких лекарств» и так далее.

Лечащая врач не оставила контактного телефона, конечно же, я не запомнил её ФИО. Конечно, она могла отслеживать ситуацию по показаниям и по сообщениям медсестёр, но всё равно это не заменит личный контакт. Перед отбоем заходил дежурный врач, молча заходил, ты ждёшь вопросов, а их нет. Оказалось, что он приходил для галочки и старался как можно скорее уйти. Я как-то сказал ему, что у меня отметили высокий сахар. Он посоветовал померить ещё раз. Померили, и что дальше? А дальше ничего...

Тяжело было после операции – ты отходишь от наркоза, у тебя всё ватное, зуд во всём теле – полная беспомощность. Прошу помочь поставить фиксатор на руку и ключицу, меня спрашивают: «До травматологического отделения этажом ниже сами сможете дойти?»

Я: «Попробую».

Рисковать не стал, повезли на тележке.

Что ещё вызвало недоумение? Вот, над кроватью висит табличка с твоими Ф.И.О. и тут же примечание – в случае если это духовное лицо, то указать сан и спросить, как обращаться. Ничего этого, однако, не было – всё время пребывания в больнице, я был либо «Мужчина», либо «Сахаров» - и только сам хирург именовал меня «батюшкой». Вспомнил рассказ покойного Симбирского митрополита Прокла, как однажды уполномоченный обратился к нему по гражданскому имени и отчеству и спросил: «А если Вас переведут, то кто будет у нас Проклом?» Это примерно так, как если бы меня спросил какой-нибудь гражданский начальник «Александр Сергеевич, а если Вас переведут с Берсеневки, кто там будет игуменом Кириллом?»

Конечно, для меня было ещё важно, чтобы учитывалась травма ключицы – ведь одна рука при этом бездействовала – она была на привязи. Это обстоятельство доставляло мне массу неудобств – и я не мог ни ноги протереть мокрым полотенцем, ни носки толком надеть, ни рубашку заправить и т.д. Жаль, что не воспользовался услугами медсестёр-сиделок из Сестричества Татьяны Боровиковой, члена Союза Православных братств.

Несмотря на все перечисленные неудобства, в целом я был доволен своим пятидневным пребыванием в больнице. Всё земное пройдёт, ничего с собой в загробную жизнь мы не возьмём, кроме духовного накопленного багажа. Слава Богу, мне удавалось ежедневно прочитывать полунощницу и павечерницу, иноческое правило и часы с обедницей, лавировать с предлагаемой пищей, находя максимально возможный постный вариант. Побывать в храме на службе в субботу вечером и в воскресенье утром. Особенными были беседы с одним моим земляком, находящимся в глубоком отчаянии из-за ракового заболевания на последней стадии – он был на грани самоубийства. Причиной его заболевания были обстрелы химическими снарядами со стороны ВСУ. Как мог, я поддерживал его.

И вот, я снова на приходе, в храме и в келейном уединении. Опять службы, мероприятия, встречи. Чувство благодарности Богу объемлет меня, особенно за живительную тишину.

Игумен Кирилл (Сахаров), настоятель церкви свт. Николы на Берсеневке, член Союза писателей России