Дык – и всё сказано, все слова универсально заменены…
Почешем в затылке, выпив, сами все – отчасти Митьки. Шинкарёв, отыграв партию, сошёл в запредельную игру, о которой ничего ни кому неизвестно.
Митьки – в телагах, тёплых штанах и валенках шествуют: полны хитроватой простотой, незамысловатой замысловатостью, бородатые, вечно хмельные; шествуют, играя и всерьёз, всё перепутано волокнами, и книга о Митьках, сочинённая В. Шинкарёвым, расскажет историю их.
Влившуюся – хоть какою-то частью в вечность, вечно отсвечивающую слишком страшным, больно лапидарно живём, даже уходя далеко за пределы пенсии.
…правда ли Шинкарёв писал романы?
Да вроде – правда: «Максим и Фёдор» бродили, обнявшись, поддатые, разъединяясь, чтобы добавить – в самиздате; оператором котельной вкалывая, или – отбывая добровольное заточение, скучая, вестимо, созидает и сатиру на сотоварища по счастью-несчастью Д. Шагина, и сказку, и ещё какой-то роман.
Зачем писать-то?
Митьки сами роман – с карикатурными своими картинками, вот, глядите, собрав свои уши – все их принесли Ван Гогу.
Психотип добродушного, ленивого и пьющего мужичка, тут тебе и Емеля, и Иван-дурак, и сплошная метафизика фольклора.
Шинкарёв и метафизика?
Хуже не придумать.
Тем не менее – она везде, она сочится из деятельности одного из главных Митьков, она позволяет не заморачиваться скучной мерзостью обыденности.
Ироничный Шинкарёв – запускающий такой карнавал красногвардейцев и матросов, что Рабле бы позавидовал…
Но вообще для него, как художника, был характерен сумрачный колорит, приглушённый; используя валерную технику, часто ограничивал палитру серым и чёрным, с оттенками охры.
Повседневность гудит: городские пейзажи проносятся, мелькают бытовые сценки, архитектура прорастает…
«Трапеза нечестивых» отсылает к советским интеллигентским посиделкам на кухне.
Серии пейзажей создавал – фотографии памяти используя, повторяя постоянно участки дворов и набережных, словно хотел вывести их коды.
Неизменность городской среды, как обстоятельность жизни.
В «Колиной кухне» – исследует кухонное пространство, обживаемое посредством живописи.
А была ещё серия «Мрачные картины» – в охристой монотонной гамме представали окраины Петербурга.
…пока Фёдор с Максимом, участники шинкарёвского романа, бесконечно японизируясь, представляют пласты неистовых совмещений яви, часто похмельной, с весёлым бредом, используя который, можно отстраниться от страха смерти.
От него, в конце концов, избавляет только она сама: вот и пришедшая к Шинкарёву…
Закружит ли его дальнейшим карнавалом?
Он уже не расскажет.
Александр Львович Балтин, поэт, прозаик, драматург, переводчик
_1.jpg)
