«Колумб Замоскворечья»! Эта формула прочно приросла к драматургии Островского. Повод к этому дал сам драматург. В «Записках замоскворецкого жителя» он назвал себя первооткрывателем неведомой страны. Никто не заметил тут скрытой иронии. А между тем он подшутил над многочисленной категорией читателей и критиков, которые, будучи весьма далёкими от коренных основ русской жизни, и впрямь полагали, что за Москвой-рекой существует какой-то неведомый мир, где живут люди «с пёсьими головами». Налёт экзотичности в восприятии драматургии Островского с годами не только не исчезал, но разрастался. Даже в советский период Н. Долгов называл мир национального драматурга «страной, далёкой от шума быстро бегущей жизни». Однако сам «Колумб», открывший «русским иностранцам» замоскворецкую страну, ощущал её границы и жизненные ритмы иначе.
Замоскворечье в его представлении «не ограничивается Камер-коллежским валом, за ним идут непрерывной цепью, от Московских застав вплоть до Волги, промышленные фабричные сёла, посады, города и составляют продолжение Москвы. «Две железные дороги от Москвы, одна на Нижний Новгород, другая на Ярославль, охватывают самую бойкую, самую промышленную местность Великороссии. Там на наших глазах из сёл образуются города, а из крестьян богатые фабриканты; там бывшие крепостные графа Шереметева и других помещиков превратились и превращаются в миллионщиков; там простые ткачи в 15-20 лет успевают сделаться фабрикантами-хозяевами и начинают ездить в каретах. Всё это пространство в 60 тысяч с лишком квадратных вёрст и составляет как бы посады и предместья Москвы и тяготеет к ней всеми своими торговыми и житейскими интересами. Москва – город вечно обновляющийся, вечно юный. В Москву волнами вливается великорусская народная сила, которая создала государство Российское. Всё, что сильно в Великороссии умом, характером, всё, что сбросило лапти и зипун, всё это стремится в Москву».
Вот она какая, «купеческая» страна Островского! Вот такой у неё всероссийский простор и размах!
«Общественный сад па высоком берегу Волги; за Волгой сельский вид». Такой ремаркой Островский открывает «Грозу». Как Москва в его представлении не ограничивается Камер-коллежским валом, так и Калинов – общественным садом. Внутреннее пространство сцены обставлено скупо: «две скамейки и несколько кустов» на «гладкой высоте». Действие русской трагедии возносится над ширью Волги, распахивается во всероссийский сельский простор. Ему сразу же придаются общенациональный масштаб и поэтическая окрылённость. «Не может бо укрыться град, вверху горы стоя» (Мф. 5:14).
В устах Кулигина звучит песня «Среди долины ровныя» – эпиграф, поэтическое «зерно» «Грозы». В песне, которая у зрителя на слуху, уже предвосхищается судьба Катерины: «Где ж сердцем отдохнуть могу, / Когда гроза взойдёт?» Песня с первых страниц выносит конфликты и характеры трагедии на общенародный простор. За судьбой Катерины – судьба героини народной песни, непокорной молодой снохи, отданной за немилого «чужчуженина» в «чужедальную сторонушку». Речь всех персонажей «Грозы» эстетически приподнята. Даже в брани Дикого слышится комически сниженный мотив русского богатырства, вековой борьбой с «латинцами» и татарами: «Провались ты! Я с тобой и говорить-то не хочу, с иезуитом. Что ты, татарин, что ли?» То же и с Кабанихой. Сквозь облик суровой купчихи проглядывает песенный тип сварливой свекрови. Поэтична и фигура механика-самоучки Кулигина, органически усвоившего русскую культуру XVIII века от Ломоносова до Державина.
В «Грозе» жизнь схвачена на высоком взлёте. Чувства и страсти достигают максимального накала. Читатель и зритель проникаются ощущением чрезмерной полноты жизни. «Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и всё наглядеться не могу». В захлёбывающихся от восторга словах Кулигина звучит туго натянутая поэтическая струна. Герои «Грозы» живут в особом состоянии мира – кризисном, катастрофическом. Все чувства тут предельно напряжены, а все конфликты предельно заострены. Первое действие вводит нас в эту предгрозовую атмосферу. Вот уже и природа откликается надвигающейся на Калинов грозой.
Как правило, в сценических и литературоведческих интерпретациях Кабаниха предстаёт ревностным хранителем патриархальной старины. Но это глубокое заблуждение. Кабаниха – человек кризисной эпохи. Она легко отступает не только от духа, но и от буквы домостроевских предписаний. «…Всякую скорбь и тесноту со благодарением терпи; обидим не мсти; хулим – моли; зла за зло не воздавай, ни клеветы за клевету; согрешающая не осуждай, вспомяни свои грехи и о тех крепко пекися; злых мужей совета отвращайся» – так гласит патриархальный нравственный закон. «Врагам-то прощать надо, сударь!» – увещевает Тихона Кулигин. А что он слышит в ответ? «Поди-ка поговори с маменькой, что она тебе на это скажет». Деталь многозначительная! Кабаниха страшна не патриархальностью, но самодурством под видом благочестия. А своеволие Дикого уже ни на чём не укреплено. Капитал развязывает ему руки, даёт возможность беспрепятственно куражиться над людьми бедными и зависимыми. Чем более Дикой богатеет, тем бесцеремоннее становится. «Что же ты, судиться, что ли, со мною будешь? – заявляет он Кулигину. – Так знай, что ты червяк. Захочу – помилую, захочу – раздавлю!» Бабушка Бориса, оставляя своё завещание, в согласии с патриархальным обычаем поставила главным условием получения наследства почтительность племянника к дядюшке. «Что ж делать-то, сударь! – говорит Кулигин Борису. – Надо стараться угождать как-нибудь». «Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на ругательстве? – резонно возражает Кулигину знающий душу Дикого Кудряш. – Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, нечто кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны?»
Но тусклый свет нравственной истины всё же мерцает и в этой помрачённой душе: «О посту как-то, о Великом, я говел, а тут нелёгкая и подсунь мужичонка; за деньгами пришёл, дрова возил. И принесло ж его на грех-то в такое время! Согрешил-таки: изругал, так изругал, что лучше требовать нельзя, чуть не прибил. Вот оно, какое сердце-то у меня! После прощенья просил, в ноги кланялся, право, так. Истинно тебе говорю, мужику в ноги кланялся... при всех ему кланялся».
Конечно, это «прозрение» Дикого – всего лишь каприз, сродни его самодурским причудам. Это не покаяние Катерины, рождённое глубоким чувством вины и мучительными нравственными терзаниями. И всё же в поведении Дикого этот поступок кое-что проясняет. «Наш народ хоть и объят развратом, а теперь даже больше, чем когда-либо, – писал Достоевский, – но никогда ещё даже самый подлец в народе не говорил: “Так и надо делать, как я делаю”, а, напротив, всегда верил и воздыхал, что делает он скверно, а что есть нечто гораздо лучшее, чем он и дела его».
Дикой своевольничает с тайным сознанием беззаконности своих действий. Он чувствует, что «от своего безумья страждет», что жизнь его – «от Бога грех, а от людей посмех». Ведь «Домострой» учил «всякого неправедного стяжания не желати, никого ни в чем не обижати, и за добрую покупку торгового человека пригоже подчивати и добрым словом привечати и ласковым приветом». Только таким купцам «от Бога греха нет, а от людей остуды, а от гостей похвала во всех землях».
Мир «тёмного царства» ещё не растратил полностью душевную открытость и простодушие, доставшиеся ему в наследство. Здесь никто не склонен к тайным интригам, добро и зло не прячется, не маскируется. Все центральные события трагедии свершаются «на миру». Всенародно валяется в грязи кающийся в грехах Дикой, всенародно принимает он позор и посмеяние от проезжего гусара. «Смеху-то было», – вспоминает об этом Кудряш. Несмотря на высокие заборы и крепкие засовы, всё, что творится в семейном мирке калиновцев, немедленно становится общим достоянием. Не только покаяние Катерины это подтверждает. Оно лишь наиболее последовательно реализует те душевные порывы, которые пробиваются в поведении других действующих лиц. Тихон, например, так и говорит Кулигину: «Нет, говорят, своего-то ума. И значит, живи век чужим. Я вот возьму да последний-то, какой есть, пропью; пусть маменька тогда со мной, как с дураком, и нянчится».
Что и говорить, жестокие нравы в городе Калинове. Но Кулигин всё-таки сгущает краски, когда говорит о невидимых и неслышимых слезах за калиновскими домашними затворами. Купеческие семейства, вопреки лукавому желанию устроить жизнь шито да крыто, волей-неволей тащат на всеобщий позор свои семейные неурядицы и конфликты. Не утратил ещё купеческий Калинов свою связь с народной культурой. Эта связь подвергается в «Грозе» трагическим испытаниям, но полностью она не порвалась. Дух мира ещё носится над темнеющими водами калиновского царства, выходя из недр его и собираясь отлететь. Высшей носительницей этой отлетающей народной культуры является Катерина, на глазах теряющая в этом царстве опору, тщетно ждущая от него сначала достойного признания, а потом достойного наказания. Её смерть – осуждение мира, загубившего свой цвет, свою красоту.
Против отцов города восстают в «Грозе» молодые герои трагедии. Это Тихон и Варвара, Кудряш и Катерина, замыкающая галерею детей. Бедою Тихона является рождённое «тёмным царством» безволие и страх перед маменькой. По существу, он не разделяет её деспотических притязаний. В глубине его души свернулся комочком добрый и великодушный человек, любящий Катерину, способный простить ей любую обиду. Он старается поддержать жену в момент покаяния и хочет обнять, пожалеть её. Тихон гораздо тоньше и нравственно проницательнее Бориса, который в этот момент, руководствуясь малодушным «шито-крыто», «выходит из толпы и раскланивается с Кабановым», обостряя тем самым страдания Катерины и провоцируя катастрофу. Но человечность Тихона слишком робка и бездейственна. Только в финале трагедии пробуждается в нём что-то похожее на протест: «Маменька, вы её погубили! вы, вы, вы...»
Варвара прямая противоположность Тихону. В ней есть и воля, и смелость. Но и Варвара не свободное от бездуховности отцов. Она почти лишена чувства нравственной ответственности за свои поступки, ей попросту непонятны душевные терзания Катерины. «А по-моему: делай что хочешь, только бы шито да крыто было» – вот нехитрый жизненный кодекс Варвары, оправдывающий любой обман, любую сделку с совестью.
Гораздо выше Варвары Ваня Кудряш. Это песенная натура, одарённая и талантливая, разудалая и бесшабашная внешне, но добрая н чуткая в глубине. Однако и Кудряш сживается с калиновскими нравами. Миру тёмного царства он противостоит своей удалью, озорством, но не нравственной силой. Если для Кулигина самодур Дикой страшен, то для калиновского «лихача-кудрявича» он всего лишь «озорник». «Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею. Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шёлковый сделался... Жаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет... Я б его уважил. Больно лих я на девок-то!»
Лишь Катерине дано в «Грозе» удержать всю полноту жизнеспособных начал в душе народной и сохранить чувство нравственной ответственности перед лицом тех испытаний, каким эта душа подвергается в Калинове. .В мироощущении Катерины гармонически сочетается славянская древность, уходящая корнями в доисторические времена, с живыми токами христианской культуры. Религиозность Катерины немыслима без солнечных восходов и закатов, росистых трав на цветущих лугах, полётов птиц, порханий бабочек с цветка на цветок. С нею заодно и красота сельского храма, и ширь Волги, и заволжский луговой простор. Обратим внимание, как молится героиня, «какая у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то как будто светится». Что-то иконописное есть в этом лице, от которого исходит светлое сияние, – образ житийного плана, сродни «солнечнозрачной» Екатерине, героине чтимых народом жизнеописаний святых: «И толикое сияние исходяще от лица ея, яко не могох смотрети на ню». И во время молитвы в храме она видит ангельские хоры в столпе солнечного света, льющегося из купола. «Точно, бывало, я в рай войду, и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится». Радость переживает Катерина в храме, солнцу кладёт она земные поклоны в саду, среди деревьев, трав, цветов, утренней свежести просыпающейся природы: «Или рано утром в сад уйду, ещё только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу и сама не знаю, о чём молюсь и о чём плачу; так меня и найдут... Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собою водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много». Религиозная вера обнимает у Катерины всю красоту жизни земной. Таковы её молитвы восходящему солнцу, таковы её утренние посещения ключей-студенцов. В трудную минуту жизни, Катерина сетует: «Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы я с неба па землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала бы с василька на василёк по ветру, как бабочка… Отчего люди не летают!.. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела».
Откуда приходят к Катерине эти фантастические мечты? Не плод ли они болезненного воображения, не каприз ли утонченной натуры? Нет. Сознание Катерины соборно. В нём воскресают древние мифы, вошедшие в плоть и кровь русского характера, вскрываются глубинные пласты народной культуры. Катерина молится утреннему солнцу, так как искони славяне считали восток страной всемогущих плодоносных сил. Задолго до прихода на Русь христианства они представляли рай чудесным неувядаемым садом, находящимся во владении бога света, куда улетают все праведные души, обращаясь после смерти в бабочек или в легкокрылых птиц. Этот рай находился у небесного ключа, над которым радостно пели птицы, а возле цвели цветы, спели ягоды, зрели яблоки. Родники пользовались у славян особым почётом, им приписывалась целебная сила. У источников сооружались часовни, поутру, перед посевом, наши предки-крестьяне выходили к студенцам, черпали ключевую воду, окропляли ею семена или умывались, лечили себя от недугов. Даже заключение брачных союзов совершали они у воды. Не отсюда ли идут у Островского поэтические ночи на Волге?
Вольнолюбивые порывы в детских воспоминаниях Катерины тоже не стихийны. И в них ощущается влияние народной культуры. «Такая уж я зародилась горячая! Я ещё лет шести была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку да и отпихнула её от берега. На другое утро уж нашли, вёрст за десять!» Ведь и этот поступок Катерины вполне согласуется с народной мечтой о правде-истине и правде-справедливости. В народных сказках девочка обращается к речке с просьбой спасти её от злых гусей-лебедей, её преследователей, и речка укрывает её в своих берегах. В одной из орловских легенд преследуемая разбойником Кудеяром девушка подбежала к Десне-реке и стала молиться: «“Матушка Пречистая Богородица! Матушка Десна-река! Не сама я тому виною – пропадаю от злого человека!” Сказала те слова и бросилась в Десну-реку; и Десна-река тот же час на том же месте пересохла и в сторону пошла, луку дала, так что девушка осталась на одном берегу, а Кудеяр-разбойник на другом! Так Кудеяр никакого зла и не сделал; а другие говорят, что Десна как кинулась в сторону, так волною-то самого Кудеяра захватила да и утопила».
Славяне верили, что все реки текут в конец света белого, туда, где ясное солнышко из моря поднимается, где воды тёплые, берега кисельные, а реки медовые. Там царство правды и добра, там живёт человек в довольстве и справедливости. Искони наши предки поклонялись рекам, связывали с ними многочисленные обряды. Вдоль по Волге в долблёной лодочке пускали костромичи солнечного бога Ярилу, провожая его до следующей весны в обетованную страну тёплых вод. И по сей день сохранился древний обычай бросать стружки от гроба в проточную воду или пускать по реке вышедшие из употребления иконы. Так что порыв Катерины искать защиты у Волги – это уход от неправды и зла в страну правды и добра, это неприятие напраслины с самого детства и готовность оставить этот мир, если всё в нём ей опостынет. Славяне верили, что душа человека способна превращаться в бабочку или птицу. В народных песнях тоскующая на чужой стороне в нелюбимой семье женщина оборачивается кукушкой, прилетает в сад к любимой матушке, жалобится ей на лихую долю:
Я вскинусь пташечкой-кукушечкой,
Полечу я к матушке во зелёный сад.
Вспомним плач Ярославны из «Слова о полку Игореве»: «Полечу я кукушкой по Дунаю, омочу бобровый рукав в Каяле-реке, утру князю кровавые раны на жестоцем его теле». Из языческой мифологии эти верования перешли в христианскую. В жизнеописании святой Марфы, например, есть такой эпизод: героине снится сон, в котором она видит себя окрылённой и улетающей в синеву поднебесную. Народ верил, что добрый человек может укрощать силы природы, а злой навлекать на себя их немилость и гнев. Почитаемые народом праведники силою веры могли, например, вернуть в свои берега разбушевавшиеся при наводнении реки, укрощать диких зверей, повелевать громами. Катерина Островского обращается к буйным ветрам, травам, цветам по-народному как к существам одухотворённым. Не почувствовав этой первозданной свежести её внутреннего мира, не поймёшь жизненной силы и мощи её характера. «Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем».
Говоря о том, как понят и выражен русский сильный характер в «Грозе», Добролюбов справедливо заметил, что он «сосредоточенно решителен, неуклонно верен чутью естественной правды, исполнен веры в новые идеалы и самоотвержен в том смысле, что ему лучше гибель, нежели жизнь при тех началах, которые ему противны». Однако в определении истоков характера Катерины Добролюбов отступил от духа и буквы трагедии Островского. Нельзя согласиться с тем, что «воспитание и молодая жизнь ничего не дали ей». Без воспоминаний Катерины о юности разве можно понять основу её вольнолюбивого характера. «Каким образом она может выдержать себя? Где взять ей столько характера?» – задаёт вопрос Добролюбов и отвечает: «Натура заменяет здесь и соображения рассудка, и требования чувства и воображения: всё это сливается в общем чувстве организма, требующего себе воздуха, пищи, свободы». Там, где у Добролюбова торчит абстрактно понятая натура, у Островского торжествует народная культура. Юность Катерины по Добролюбову – это «грубые и суеверные понятия», «бессмысленные бредни странниц», «сухая и однообразная жизнь». Юность Катерины по Островскому – это утро природы, торжественная красота солнечных восходов, росистые травы, светлые надежды и радостные молитвы. Подменив культуру натурой, Добролюбов не почувствовал в трагедии Островского главного – коренного различия между религиозностью Катерины и религиозностью Кабановых. Критик, конечно, не мог не заметить, что у Кабановых всё «веет холодом и какой-то неотразимой угрозой: и лики святых так строги, и церковные чтения так грозны, и рассказы странниц так чудовищны». Но как объяснил он эту перемену? «Они всё те же в сущности, они нимало не изменились, но изменилась она сама: в ней уже нет охоты строить воздушные видения». Но ведь в «Грозе» всё наоборот! «Воздушные видения» как раз и вспыхнули у Катерины под гнётом Кабановых: «Отчего люди не летают!» И конечно, в доме Кабановых Катерина встречает решительные перемены. «Здесь всё как будто из-под неволи», здесь выветрилась жизнелюбивая щедрость христианского мироощущения. Даже странницы в доме Кабановых из числа тех ханжей, которые «по немощи своей далеко не ходили, а слыхать много слыхали». И рассуждают они о «последних временах», о грядущей кончине мира. Здесь царит недоверчивая к жизни религиозность, которая на руку столпам общества, злым недоверием встречающих прорвавшую плотины народную жизнь. В вещих снах видятся Катерине не «последние времена», «а земли обетованные». «Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то будто я летаю, так и летаю по воздуху».
Определяя сущность трагического характера, Белинский сказал: «Что такое коллизия? – безусловное требование судьбою жертвы себе. Победи герой трагедии естественное влечение сердца в пользу нравственного закона – прости счастие, простите радости и обаяния жизни! Последуй герой трагедии естественному влечению своего сердца – он преступник в собственных глазах, он жертва собственной совести, ибо его сердце есть почва, в которую глубоко вросли корни нравственного закона – не вырвать их, не разорвавши самого сердца, не заставивши его истечь кровью». В душе Катерины сталкиваются друг с другом два этих равновеликих и равнозаконных побуждения.
В разговоре Катерины с Варварой Островский сценически развернул историю женской души от первых сердечных тревог, смутных и неопределённых, до осознанного понимания неотвратимости происходящего. В начале – радостные девические сны, исполненные любви ко всему Божьему миру, потом – первое, ещё безотчётное переживание, проявляющееся в двух контрастных душевных состояниях: «точно я снова жить начинаю», и рядом – «точно я стою над пропастью... а удержаться мне не за что»; то ли «лукавый в уши шепчет», то ли «голубь воркует».
Над шёпотом лукавого торжествует в снах героини голубиное начало, освящающее просыпающуюся любовь. В поведении Катерины есть много общего с житийной героиней Феодорой, измена которой мужу не помешала сделаться святой: «Попускает бо Бог иногда на человека некое падение, да восставши больший труд и исправление и к Богу, грехи прощающему, усердие покажет». Прелестница, соблазнявшая Феодору, подобно Варваре у Островского, убеждала, что Бог видит лишь те грехи, которые творятся днём, при свете солнца, а творимые ночью никак не может увидеть. В «Житии...» говорится, что, когда солнце зайдёт и ночь будет темна, в сокровенном месте сотвори волю юноши, и никто не увидит дела вашего, даже сам Бог, ибо ночь глубока и тьма все покрывает. Катерина, как и святая Феодора, не желает уклоняться от нравственной расплаты, но и не может не отдаться живому влечению сердца.
В «тёмном царстве», где вянет и иссыхает всё живое, Катерину одолевает тоска по утраченной гармонии. Её любовь сродни желанию поднять руки и полететь, от неё героине нужно слишком многое. Любовь к Борису, конечно, её тоску не утолит. Не потому ли Островский усиливает контраст между высоким любовным полётом Катерины и бескрылым увлечением Бориса. Душа Бориса лишена национального приданого. Он единственный герой в «Грозе», одетый не по-русски. Судьба сводит друг с другом людей, несоизмеримых по глубине и нравственной чуткости. Борис живёт настоящим днём и едва ли способен всерьёз задумываться о последствиях своих поступков. Ему сейчас весело – и этого достаточно: «Надолго ль муж-то уехал?.. О, так мы погуляем! Время-то довольно... Никто и не узнает про нашу любовь...» – «Пусть все знают, пусть все видят, что я делаю!.. Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?» Какой контраст! Какая полнота свободной любви, открытой всему миру, в противоположность робкому, сладострастному Борису! Поведение Бориса перекликается с рецептами нигилистического критика «Грозы» Писарева: «...А между тем Борис живёт в том же городе, всё идет по-старому и, прибегая к маленьким хитростям и предосторожностям, можно было бы кое-когда видеться и наслаждаться жизнью». Заражённый нравственной глуховатостью, типичной для молодого поколения «мыслящих реалистов», Борис, «прибегая к маленьким хитростям», в самом кульминационном моменте «выходит из толпы и раскланивается с Кабановым», не чувствуя, что доводит до последнего предела нравственные терзания Катерины
Душевная дряблость героя и нравственная щедрость героини наиболее очевидны в сцене последнего их свидания. Тщетны надежды Катерины: «Ещё кабы с ним жить, может быть, радость бы какую-нибудь я и видела». «Кабы», «может быть», «какую-нибудь»... Слабое утешение! Но и тут она находит силы думать не о себе. Это Катерина просит у любимого прощения за причинённые ему тревоги. Борису же и в голову такое прийти не может. Где уж там спасти, даже пожалеть Катерину он не сумеет: «Кто ж это знал, что нам за любовь нашу так мучиться с тобой. Лучше б бежать мне тогда!» Но разве не напоминала Борису о расплате за любовь к замужней женщине народная песня, исполняемая Кудряшом, разве и прямо не говорил ему об этом Кудряш: «Эх, Борис Григорьич, бросить надоть!.. Ведь это, значит, вы её совсем загубить хотите». А сама Катерина во время поэтических ночей на Волге разве не об этом же Борису говорила? Увы! Герой ничего этого просто не услышал. Более того, у него не хватает смелости и терпения выслушать последние признания Катерины. «Не застали б нас здесь!» – «Время мне, Катя!»... Тут не христианская кротость, а душевная слабость и бескрылость.
Добролюбов проникновенно увидел в конфликте «Грозы» эпохальный смысл, а в характере Катерины – «новую фазу нашей народной жизни». Но, идеализируя свободную любовь, он обеднил нравственную глубину характера Катерины. Терзания героини, полюбившей Бориса, огненное горение её совести Добролюбов посчитал «невежеством бедной женщины, не получившей широкого теоретического образования». «Не то страшно, что убьёт тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, со всеми твоими грехами, со всеми промыслами лукавыми, – говорит Катерина. – Мне умереть не страшно, а как я подумаю, что вдруг и явлюсь перед Богом такая, какая я здесь, после этого разговору-то, вот что страшно». «В ком есть страх, в том есть и Бог» – вторит ей русская пословица. «Страх» искони понимался народом как обостренное нравственное самосознание, как «Царство Божие внутри нас». В отличие от Кабанихи, Феклуши и других героев «Грозы», «страх» Катерины – внутренний голос её совести. Грозу Катерина воспринимает не как невольница, а как избранница. Совершающееся в её душе покаяние сродни тому, что творится в грозовых небесах.
Душевная гроза, пережитая героиней, – прямое следствие этой дисгармонии. Катерина чувствует свою вину не столько перед Тихоном и Кабанихой, сколько перед всем миром, перед Богом. Ей кажется, что вся вселенная оскорблена её поведением. Только полнокровная и духовно богатая личность может так интенсивно ощущать свое единство с мирозданием и обладать столь высоким чувством ответственности перед высшей правдой и гармонией, которая в нём заключена.
Выступая всей жизнью своею против деспотизма, против авторитарной морали, Катерина доверяется во всём внутреннему голосу совести. И потому геенна огненная для неё не внешнее пугало, но ад внутренних мучений и терзаний, боль уязвлённой совести. Пройдя через духовные испытания, героиня нравственно очищается и покидает этот греховный калиновский мир человеком, переболевшим его болезнями и муками своими одолевшим их.
Для Катерины неприемлем далёкий и страшный бог Кабановых. Воспитанная в народных традициях, она не принимает религии власти и страха, в её душе играет более живая и свободная религия любви, принимающая всю полноту бытия, ничего в нём произвольно не усекая. Катерина умирает удивительно, её смерть – это последняя вспышка радостной и беззаветной любви к деревьям, птицам, цветам и травам, к красоте и гармонии Божьего мира. Вот почему после смерти своей, напоминающей добровольный уход в мир природы, Катерина сохраняет все признаки, которые, согласно народному поверью, отличали святого человека от простого смертного. Она и мёртвая – как живая. «А точно, ребяты, как живая! Только на виске маленькая ранка, и одна только, как есть одна, капелька крови».
Гибель Катерины в народном восприятии – это смерть праведницы. «Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней, что хотите! Тело её здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед Судией, который милосерднее вас».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
