«Сердца охолодели»

 

1

В начале 1873 года Малый театр закрылся на капитальный ремонт. Все три труппы императорских театров, драматическая, оперная и балетная должны были выступать на сцене Большого театра. Понадобилась пьеса, в которой они могли бы участвовать одновременно. С предложением сочинить её Дирекция обратилась к Островскому.

«Снегурочка» создавалась в счастливые минуты твор­ческого вдохновения. Работу над нею драматург завершил 4 апреля 1873 года в 10 часов вечера. На одном из бело­вых автографов «весенней сказки» стоит другая дата – 31 марта. Примечательно, что это его день рождения. Островскому исполнилось тогда 50 лет. Вероятно, он хотел к этой дате приурочить завершение «весенней сказки». В «Снегуроч­ке» многое сошлось и очень многое раскрылось. Островский считал, что с этим произведением он выходит на новую дорогу в рус­ской драматургии. Поэтому он высоко ценил свою сказку и ревниво относился к отзывам о ней. Стихии её очень долго бродили в его душе, за­являя о себе даже в самых острых социально-бытовых дра­мах. В «Снегурочке» они лишь отлились в чистом, отрешён­ном от быта существе. Истоки сказки уводят нас к истокам творчества Островского, к весне 1848 года, к впечатлениям от его первого путешествия в страну дедов и прадедов, в Кострому, а потом в Щелыково. Предание о царстве Берендеев  в Переславле-Залесском. Открывшаяся вслед за ним земля, обильная горами и водами, с рослым, умным и красивым народом, живущим здесь. Всё это запало глубоко в сердце одарённого юноши и долго ждало своего часа, чтобы отлиться в чистое золото поэзии. «Весеннюю сказку» Островский вынашивал в своей душе более двадцати лет. Его сестра, Мария Николаевна, вспоминала, что драматург был особенно влюблён в щелыковскую весну. Лучшие его замыс­лы осуществлялись во время деревенского отдыха, среди русской природы, в тесном общении с народом. «Колорит поэтической “Снегурочки”, – замечал В. Маслих, – это колорит Щелыкова и его ближайших окрест­ностей. Там до сих пор сохранилось название места, кото­рое драматург перенёс в свою пьесу, это – “Ярилина долина”, небольшая лесная поляна близ речки Куекши. Здесь ис­стари местное население справляло свои весенние праздни­ки, на которых неизменно присутствовал Островский, на­блюдая обычаи и обряды крестьян…Голубой ключ, бью­щий в одном из уголков Ярилиной долины, творческая фантазия художника превратила в озеро. А прототип сло­боды Берендеевки нетрудно угадать в селе Бережки, распо­ложенном на крутом, заросшем густым лесом берегу Куек­ши».

Создавая образ сказочного царя Берендея, мудрого правителя и художника, драматург привнёс в его облик черты знакомых ему щелыковских крес­тьян. Другом его был Иван Викторович Соболев, безземельный крестьянин, художник-самоучка. Он жил в «заречном» селе Бережки, всё отдавая своей любимой страсти одарённого резчика по дереву. Под влиянием искусного народного мастера пристрастился к занятиям этой резьбой и сам Островский. Художественный талант Соболева проявлялся и в особен­ном чутье к живому великорусскому языку. Как легендарному Берендею, ему была «любезна игра ума и слова». Сын его Иван Иванович вспоминал: «Нет-нет, да и завернёт Александр Николаевич к нам в Николо Бережки: любил он гулять сюда приходить и в большой дружбе с моим папашей был. Поставит мать самовар, вынесут во двор стол да часа два-три и сидят. Отец много походил по вольному свету, рассказывать начнёт, а то Александр Николаевич вынет тетрадку, станет читать. На суд, говорит, тебе приношу, верно ли, так ли изобразил? Нет ли фальши в простонародном выговоре? Мой отец был резчик по иконостасной части. Его работы можно и теперь увидеть в нашей церкви. Кроме того, он делал весь ремонт мебели в усадьбе Островских и был принят там как свой человек».

Первотолчком к реализации замысла «Снегурочки» послужило пребывание Островского в Щелыкове весной и летом 1872 года. Весна задалась тогда на редкость ранней и дружной, а лето жарким и щедрым. В письме к Н. Дубровскому от 20 июня 1872 г. он сообщал: «У нас теперь необыкновенно хорошо и был бы совершенный рай, если б не засуха, которая нас несколь­ко печалит: травы совсем нет, вся сгорела». Но в конце июня палящие лучи Ярилы-солнца помиловали щелыковскую природу. Прошли дожди, и наступило доброе лето, сулившее богатый урожай. 13 июля Островский писал Ф. Бурдину: «Погода у нас хорошая, дни стоят жаркие, а вечера прохладные. Урожай превосходный». Наконец, на пороге осени, Островский сообщал ему: «В деревне я про­буду до октября, родилось очень много хлеба, надо его убрать… Жаль, что ты не приехал, лето было превосходное, – охота и рыбная ловля на редкость…Теперь езжу по вечерам на лодке с острогой».

Весь летний период драматург провёл в Щелыкове один. По разным причинам многочисленные друзья не приехали тогда под гостеприимный кров его дома. Рыбная ловля под Высоковым – любимое развлечение Островского – проходила, очевидно, в кругу деревенских друзей. Жаркое солнце, изгоняющее «последней стужи след» из сер­дец веселых и беспечных берендеев. Творческие силы могучей природы, опоэтизированные в сказке. Во всём этом есть отзвук весенне-летних впечатлений 1872 года.

Не без воздействия Щелыкова возник­ла в «Снегурочке» и поэтическая картина народного празд­ника, Ярилина дня. В XIX веке этот праздник ещё бытовал на территории Костромского края, в том числе и в окрест­ностях Щелыкова. В дневнике за 1867 год сохранилась лаконичная запись Островского: «июня 11. Воскр[есенье]. (Ярилин день)». На эту дату в 1867 году приходился день Святой Троицы. Но праздник этот был иным, совершенно не похожим на тот, который реставрирует Островский в «Снегурочке». В Ярилин день крестьяне не встречали бога Солнца, а хоронили его. По свидетельству современных драматургу фольклористов, в Костроме во Всесвятское заговенье совершался обряд погребения Ярилы. Куклу Ярилы в обрядном шествии нёс в гробике старик, а по сторонам шли женщины и оплакивали в песнях Ярилу как умершего. Гуляния в честь Ярилы соверша­лись под Кинешмой в Яриловой роще, возле Чухломы на Яриловом поле и в Галиче, на Поклонной горе. Очевидно, что обряд встречи солнечного бога в эпоху Островского ушёл в историю. Народная жизнь его потеряла. На какие же источники опирался драматург, показывая эту встречу в «Снегурочке»?

Работа над «весенней сказкой» началась не позднее февраля 1873 года. Толчком к обогащению и усложнению замысла могло послужить знакомство Островского с романом П. Мельникова-Печерского «В лесах». В мартовском номере «Русского вестника» за 1872 год он дал одну из первых в нашей литературе художественных обработок древнеславянского мифа о встрече бога солнца: «Ходит тогда Ярило ночною порой в белом объяринном ба­лахоне, на головушке у него венок из алого мака, в руках спелые колосья всякой яри. Где ступит Яр-Хмель – там несеяный яровой хлеб вырастает, глянет Ярило на чис­тое поле – лазоревы цветочки на нём запестреют, глянет на тёмный лес – птички защебечут и песнями громко за­льются, на воду глянет – белые рыбки весело в ней заиг­рают. Только ступит Ярило на землю – соловьи прилетят,…Тронет Яр-Хмель алым цветком сонную девицу, заноет у ней ретивое, не спится молодой, не лежится, про милого, желанного гребтится... А Ярило стоит над ней да улыбается, сам красну девицу утешает: “Не горюй, красавица, не печалься, не мути своего ретивого сердечка – выходи вечерней зарей на моё на Ярилино поле: хороводы водить, плетень заплетать, с дружком миловаться, под ельничком, березничком слад­ко целоваться”».   

Воскрешая существовавший в далёком прошлом обря­д, Островский опирается не только на роман Мельникова-Печерского, но и на труды русских фольклористов мифологи­ческой школы. На основании лингвистичес­ких, этнографических и фольклорных изысканий известный русский учёный А. Н. Афа­насьев пытался восстановить тогда в живых поэтических подроб­ностях  мироощущение древних славян: «С ума­лением светил  сла­вяне соединяли веру в предвестие несчастий и бедствий; наоборот, с возрастанием светил они связывали понятия счастья, добра, изобилия и урожая». Царь Берендей в «Снегурочке» Островского ставит народное благопо­лучие в зависимость от милостей солнечного бога. Душевная остуда, распад единства и падение нравов в мире берендеев вызывает глубокую тревогу солнечного бога:

Благополучие – велико слово!

Не вижу я его давно в народе.

Пятнадцать лет не вижу. Наше лето

Короткое, год от году короче

Становится, а вёсны холодней…

Не всё у нас благополучно, друг.

Пятнадцать лет не кажется Ярило

На наш призыв....                         

«Солнце у западных славян, – отмечал Афанасьев, – представлялось юношею сильным и красивым… Светлые божества хранили плодотворную силу в своём жилище – в стране вечного лета, которая лежит на восходе солнца… Чувство любви для славянина являлось делом богов света. Любовь в народной песне названа горючею: “горюча любовь на свете”. В другой песне поётся: “Не огонь горит, не смола кипит, / А горит, кипит ретиво сердце по красной девице”. “Любовь – не пожар, – говорит народная пословица, – а загорится – не затушишь”». «Славяне, – утверждал он, – признавали в душе человеческой проявление творческой силы, без ко­торой невозможна на земле никакая жизнь: это сила све­та и теплоты, действующая в пламени весенних гроз и в живительных лучах солнца. Душа – собственно частица, искра этого небесного огня, которая и сообщает очам блеск, крови – жар и всему телу – внутреннюю теплоту. Раз­личные душевные движения народ обозначает уподоблением огню: чувству он дает эпитеты горячее, тёплое, пылкое; о любви, вражде и злобе выражается, что они возгорелись или погасли… Если душа понималась как огонь, то жизнь возможна была только до тех пор, пока горело это внутреннее пламя: погасало оно – и жизнь прекращалась. У нас уцелело выражение: погасла жизнь; выражение это в народной песне заменено сравнением смерти человека с погасшею свечою…».

Персонификация бога Солнца в человеческом образе, в белой светоносной одежде, жертвенная гибель Снегурочки под его лучами приближали древнее миросозерцание народа к осмысленному принятию истин христианской религии. Для Островского это было важно и значимо. Здесь он смыкался с другом своим, историком и этнографом Н. Костомаровым, который писал: «Эта идея воплощения, страдания и торжества божественного существа на земле была чудесным предчувствием пришествия Сына Божия, солнца правды, света истины, и служила величайшим историческим подтверждением истины нашего Священного Писания.

Это была идея, вложенная Творцом в род человеческий…» «Крещение Руси, – утверждает современный нам историк О. Платонов, – соединило два родственных мироощущения. Так, русские внесли в Православие жизнеутверждающий оптимизм победы добра и усилили его нравственные начала, придав им более конкретный характер практического добротолюбия. Этим русское Православие отличалось от византийского, которое абсолютизировало идею зла, его неотвратимости, преодолеть которое можно только через строгий аскетизм и мистические искания».

Но ещё П. Ефименко убедительно показал, что культ Ярилы в христианскую эпоху органично перерос в культ Святого Георгия. Существенные черты, характеризующие старого славянского бога, обнаруживаются в народных представлениях «о Егории храбром», в честь которого 23 апреля совершается в деревнях выгон скота, а крестьянки умываются Егорьевской росой, охраняющей их от всех болезней.

Островский был знаком с этой работой Ефименко, вышедшей в свет в «Записках Императорского Русского географического общества» в 1868  году, а в 1869-м опубликованной отдельным изданием. Из неё драматург взял описание внешности солнечного бога: «Ярило, прекрасный юноша, даёт растительную силу хлебам, травам и деревьям и чадородие людям и животным. На голове у него венок из свежих весенних полевых цветов, в левой руке горсть колосьев – знак того, что Ярило есть произраститель цветов и хлебов; в правой руке у него человеческая голова, по всей вероятности, голова побеждённой им зимы и ночи». Примечательно, что Островский придал этой голове совсем иную, чем у Ефименко, «светоносную» силу. В правую руку Ярилы он вложил «светящуюся голову человечью». Драматург знал, что мёртвая голова трактовалась в древние времена как символ бессмертия и божественной мудрости.  

Труды П. Ефименко, Н. Костомарова, А. Афанасьева, Ф.  Буслаева повлияли на замысел «весенней сказки» не только прямо, но и косвенно, самим методом поиска древнего миросозерцания народа через развёртывание образной энергии, скрытой в корневых глубинах русского языка. Островский видел в языке кладезь исторической памя­ти. «Анализируя слова, возводя их к начальным корням и восстановляя забытый смысл этих последних», филология «открыла нам мир доисторический, дала средства разгадать тогдашние нравы, обычаи, верования, и свидетельства её тем драгоценнее, что старина выражается и перед нами теми же самыми звуками, в каких некогда выражалась она первобытному народу», – утверждал Афанасьев. Это была очень поэтичная лингвистика, требующая художественной  интуиции, с помощью которой в словах раскрывался «спящий» в них смысл, их мифологическая первооснова. Как археолог по отдельным предметам в древнем культурном слое восстанавливает картину ушедшей от нас цивилизации, так и знаток языка, погружаясь в образно-смысловую ткань слова, в самом духе языка улавливает отголоски древнего народного миросозерцания. Именно такой метод использует Островский в «Снегурочке», когда он соотносит зимнюю природу со стужей людских сердец или когда он изображает пробуждение природы под лучами набирающего силу весеннего солнца и «оттаивание», потепление холодного сердца Снегурочки.

2

«Снегурочка» создавалась в кризисное время, переживаемое Россией. Пафос сказки, несмотря на далёкий от конкретных событий современности сюжет, перекликается с «Анной Карениной» Толстого, «Братьями Карамазовыми» Достоевского. Старец Зосима у До­стоевского в своих беседах и поучениях говорит о болез­ненном состоянии современной жизни России, в которой погоня за материальными благами привела к тому, что «мир духовный, высшая половина существа человечес­кого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью». В жизни, вступившей на чуждую Рос­сии буржуазную стезю, люди «живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства». «А потому в мире все более и более угасает мысль о служении чело­вечеству, о братстве и целостности людей...».  Распадаются не только дружеские, но и кровные связи между людьми. В «Гос­подах Головлевых» Салтыков-Щедрин показывает, как по мере обогащения и материального преуспеяния в соб­ственнических душах дворян Головлевых совершается страшный процесс внутреннего опустошения. И уже не в родственном единении между людьми, как некогда в «Войне и мире», пафос романа Толстого «Анна Карени­на», а в разобщении между ними. Исчезли духовные свя­зи, скреплявшие семью, и люди в доме Облонских почув­ствовали себя словно «на постоялом дворе». То же самое неблагополучие, ту же самую духовную болезнь подмечает Островский в царстве берендеев. С некоторых пор померкло в нём служенье красоте, пропала супружеская верность, умножились тщеславие, корыстолюбие:

Короче, друг, сердечная остуда

Повсюдная, – сердца охолодели, 

И вот тебе разгадка наших бедствий

И холода: за стужу наших чувств

И сердится на нас Ярило-Солнце

И стужей мстит.                

Даже в середине ХХ века матушка В. Крупина, по его воспоминаниям, говорила сыну: «Если люди перебесились, чего от погоды ждать». Об этом же – пословица «что в народе, то и в природе». 

По­этически развиваются и сталкиваются в сказке два про­тивостоящих друг другу мотива. Они заключаются в борьбе друг с другом летних и зимних, тёплых и холодных природно-человеческих стихий. Все последующие события – поэтичес­кая разработка двух этих мотивов. Тема Мороза, проходя через сказку, разрас­тается и разветвляется, подключая к себе очень разные ха­рактеры: Бобыля и Бобылиху, Елену Пре­красную, торгового гостя Мизгиря. Другой, весенней теме отвечает противопоставленный эгоистическому Мизгирю добрый царь Берендей, девушка с «горячим серд­цем» Купава, друг Солнца и любви пастух Лель. Между двумя стихиями – тепла и холода – колеблется душа Снегурочки, дочери Весны и Мороза. Наличие щедрых лучей солнца в мире природы ставится в прямую зависимость от меры дружбы, любви и согласия в жизни берендеев. Спор Мороза и Весны в прологе о судьбе их дочери Снегурочки в разных вариациях отзовётся в разговорах Бе­рендея с Бермятой, в обращении со Снегурочкой завистливых и тщеславных Бобылей, в конфликте Мизгиря и Купа­вы. Мороз, Бобыли, Мизгирь несут в мир те стихии природ­ного и душевного холода, которые навлекают на себя гнев Солнца. Спорят между собою в сказке и два типа земной красоты. Один  утверждает Мороз – это холодная красота оцепенения, безмолвия и бесчувственнос­ти. Другую несет в мир Весна – горячую красоту жизни и возрождения. Драматургическое развитие конфлик­та – это процесс посте­пенного природного и человеческого потепления, завершающийся торжеством солнечного света. Этому торжеству способству­ют Весна, царь Берендей, пастух Лель и жертвенно-самоот­верженная Снегурочка, устраняющая своей гибелью природ­ный и душевный холод из царства Берендеев.

Конфликт, пронизывающий художественную ткань сказки, имеет и социальный подтекст. Союз Весны и Мороза – неравный брак: старик держит в неволе молодую Весну, самодурствует, как распоясавшийся купец из бытовых пьес Островского. Подобно Диким и Кабанихам он со злым не­доверием встречает всё живое, трепетное и тёплое. Самодур­ствуя в метельном неистовстве, он знобит и морозит Весну и берендеев. Этот неравный брак, нарушающий установленный Солнцем природный лад, на­влекает гнев всесильного бога. Солнце хмурится и скорбит, попуская до времени морозные зимы и затяжные весенние холода. В споре Весны и Мороза о судьбе Снегу­рочки скрывается в подтексте семейно-бытовая тема, одна из ключевых в драматургии Островского. Молодая мать-Весна бережно лелеет в дочери ростки распускающейся жизни, хочет дать им простор и волю. Мороз же, напротив, считает лю­бовь и волю губительными. Подобно купеческо­му самодуру, он хочет замкнуть свою дочь в холод­ный терем, удержать её при себе щедрыми дарами, не пони­мая, что любовь и воля дороже всяких материальных благ. Спор заканчивается компромиссным решением: Мороз согла­шается отпустить Снегурочку к людям, но отдаёт её в доч­ки к бессемейным и безалаберным Бобылям, холод­ным, бездуховным и бессердечным. У Мороза тут своя «ку­печеская» логика: он считает, что на Снегурочку, живущую в бедной семье, никто из женихов не позарится.

А в Снегурочке между тем идёт драматическое столкновение двух наслед­ственных начал, несовместимых друг с дру­гом. От Мороза-отца она унаследовала стихию душевного холода и отчуждения. От матери-Весны – тоску по воле, любви, полнокровному общению. Созревая для горячих человеческих чувств, для сердечных отношений, она тает, побеждая своей смертью стихию душевного холода, заключённую в её на­следственной природе. Гибелью она искупает и свой, и всеобщий грех сердечной остуды, в который впали вместе с ней и были наказаны Солнцем берендеи.

Этот грех неспроста тревожит царя Берендея. В его вла­дениях с некоторых пор исчезло благополучие, воцарил­ся холодный расчёт и трезвое бессердечие. Таков, напри­мер, его подданный Бобыль – эгоист и ленивец, любящий пображничать и попировать на чужой счёт. Почему Бобыль и Бобылиха берут к себе в приёмные дочки Снегурочку? Не беззащитность этой невинной девочки-подростка, не жа­лость к ней являются побудительным стимулом, а со­всем другая причина. Их прельщает Снегурочка-красавица, на ко­торую позарятся молодые берендеи: «Краса твоя девичья то ж богатство». Подобно будущей ге­роине «Бесприданницы» Харите Огудаловой, Бобылиха с Бо­былем мечтают выгодно продавать красоту дочери-бесприданницы, собирать с будущих её женихов как можно больше барышей. Они так и учат наивную, робко-холодную ко всем обожателям Снегурочку: 

Соскучишься с одним, поприглядится,

Повытрясет кису, мани другого…  

Они даже радуются, что Снегурочка любить не может:

Беды тут нет, что ты любви не знаешь,

Пожалуй, так и лучше.                  

За что же наказываются ревнивым богом берендеев Снегурочка и Мизгирь? Почему Берендей считает солнечную кару правой, а тревогу берендеев по поводу печальной кончины Снегурочки напрасной? Эти вопросы явились и являются до сих пор камнем преткновения для нескольких поколений знатоков и читателей «Снегурочки». Как сказал А. Кугель, «нет ничего труднее, как понимать просто написанное». Современный человек, склонный эстетизировать жизнь, легко отделяет красоту от добра и прельщается ею. Впадая в «прелесть» он никак не может почувствовать высшей справедливости в словах царя Берендея. Они кажутся ему неоправданно жёсткими и даже жестокими. Но ведь центральный мотив «весенней сказки» связан именно с темой губительности бессердечной красоты. Вплоть до чудесного преображения Снегурочки под влиянием матери-Весны в финале сказки её красота остаётся холодной и сеет раздор и ссоры в мире берендеев. Равнодушно следуя за Мизгирём. Снегурочка наивно безразлична к горю Купавы, лишена сострадания и вины перед нею. Она не понимает её тоски, обиды, горьких слёз. Ледяное её сердечко столь же равнодушно и к страданиям других девушек, у которых она бессознательно «отбивает» женихов. Равнодушна она и к своим поклонникам, не понимая их терзаний, их слёз:

Моя беда, что ласки нет во мне.

Толкуют все, что есть любовь на свете,

Что девушке любви не миновать;

А я любви не знаю; что за слово

«Сердечный друг» и что такое «милый»,

Не ведаю. И слёзы при разлуке,

И радости при встрече с милым другом

У девушек видала я; откуда ж

Берут они и смех и слёзы, – право,

Додуматься Снегурочка не может.   

Не ведает Снегурочка и радость поцелуя, не чувствует скрытую за ним одушевлённую страсть:

За поцелуй поёшь ты песни? Разве

Так дорог он? При встрече, при прощанье

Целуюсь я со всяким, – поцелуи

Такие же слова: «прощай и здравствуй!»  

В беседе с Берендеем Бермята именно Снегурочку считает главной причиной раздоров, смут и сердечного похолодания в душах берендеев:

Какая-то в заречной слободе

Снегурочка недавно объявилась.

Передрались все парни за неё.

На женихов накинулись невесты

Из ревности, и брань идёт такая –

Усобица, что только руки врозь!    

И мудрый царь Берендей связывает беды, охватившие его царство, с опасной своей холодностью красотой Снегурочки:

Пятнадцать лет она жила меж нами.

Пятнадцать лет на нас сердилось Солнце.  

На Снегурочке действительно лежит тяжкая вина за обиды, причинённые людям её бессердечием. Эта вина взывает к искуплению, которое и вершится в конце драмы. Трагическая тема холодной красоты, самодостаточной, закрытой, свободной от Добра и Правды, станет отныне ведущей у Островского. Она получит глубокую психологическую разработку в его позднем творчестве, особенно в драме «Бесприданница». Как трагическая героиня, Снегурочка сама выбирает свою судьбу. Она упрекает мать:

Отец-Мороз, и ты, Весна-Красна,

Дурное мне, завистливое чувство

Взамен любви в наследство уделили…  

Тему Мороза, Бобыля и Снегурочки подхватывает в «весенней сказ­ке» торговый гость Мизгирь. Он привык покупать «лю­бовь» девушек, он соблазняет их «золотыми ключами от кованых ларцов». Его вина заключается в постоянном поругании святыни любви. Царь Берендей говорит:

Вина его ужасна, берендеи.

Для милости закроем наше сердце

На этот раз. К злодеям сожаленье

Грозит бедой: разгневанные боги

Вину его на нас обрушат, карой….         

Холодный эгоист, Мизгирь за свою жизнь «вызнобил» душу не одной Купаве. И даже проснувшаяся, наконец, любовь к Снегурочке не ограждает его от повы­шенного самомнения и гордыни. Склоняя колени перед любимой девушкой, он одновременно и сердится на нее: «…За горечь униженья заплатишь ты!» – зло бросает он Снегу­рочке. И та не без основания думает:

О, если всё такая

Живёт любовь в народе, не хочу,

Не буду я любить.                 

Ни понять, ни пожалеть, ни спасти Снегурочку само­влюблённый Мизгирь не может. И потому её печальная кон­чина остаётся на совести Мизгиря, а его собственная «страшная погибель» – возмездие за эгоизм.

Так готовится в драме клю­чевой диалог Берендея с Бермятой. Почему гневается на берендеев Солнце? Берендей называет главные причины. В его подданных исчезла любовная горячность, по­меркло служенье красоте, мужья остыли к жёнам, а в жёнах пропала супружеская верность. Окрепли и умножились пороки: тщеславие, корыстолюбие и воровство. Спасение невозможно без избавителя, готового на искупительную жертву. Такой избавитель в сказке находится. Это – Снегурочка, созревшая к тому, чтобы растаять ради одного мгновения одухотворённой человеческой любви. Обращаясь за помощью к матери-Весне, она говорит: 

Пусть гибну я, любви одно мгновенье

Дороже мне годов тоски и слёз.    

В финале драмы, когда Снегурочка «заклубилась лёгким паром и в лучах зари исчезла», когда исступлённый Мизгирь бросается в озеро с Ярилиной горы, потрясённый случившимся царь Берендей, обращаясь к народу, говорит:

Снегурочки печальная кончина

И страшная погибель Мизгиря

Тревожить нас не могут; Солнце знает,

Кого карать и миловать. Свершился

Правдивый суд! Мороза порожденье –

Холодная Снегурочка погибла.

Пятнадцать лет она жила меж нами,

Пятнадцать лет на нас сердилось Солнце.

Теперь, с её чудесною кончиной,

Вмешательство Мороза прекратилось.    

Мудрый Берендей прав: в финале драмы торжествует высшая справед­ливость. Искупительные жертвы сменяют гнев Солн­ца на милость, и к прозревающим, «оттаивающим» от зимнего холода берендеям возвращается тепло. Обращаясь к народу, царь Берендей взывает:

Изгоним же последний стужи след

Из наших душ и обратимся к Солнцу.   

Одновременно за этими словами скрывался призыв Островского к своим соотече­ственникам, души которых всё более и более заволакивал эгоизм, убивающий совесть, приглушающий искренность сердечных движений, придающий самой красоте, свободной от добра, холодную беспощадность, разрушительный демо­низм.

3

Литературная и сценическая судьба «Снегурочки» не оправдала ожиданий Островского. Обращение драматурга к поэтическому сюжету, далёкому от прямой связи со злобой дня, вызвало недоверчивое отношение к «весенней сказке» в так называемых «прогрессивных кругах» русского общества. Им показалось, что Островский изменил обличительному пафосу своей драматургии. Особен­но огорчило Островского прохладное отношение к сказке Некрасова, предложившего за неё оскорбительно низ­кий гонорар.

25 апреля 1873 года Островский писал Не­красову: «Я просил Вас прочесть “Снегурочку”, сказать мне искренне Ваше мнение о ней и оценить мой труд, – и не без волнения я ждал Вашего ответа; а вчера получил от Вас приговор моему новому произведению, который, если бы я уже не имел от многих лиц, уважаемых мною, других отзывов, мог бы привести меня в отчаяние. Я, постоянный Ваш сотрудник, в этом про­изведении выхожу на новую дорогу, жду от Вас совета или привета, и получаю короткое, сухое письмо, в котором Вы цените новый, дорогой мне труд так дёшево, как никогда ещё не ценили ни одного моего заурядного произведения».

Социальная острота и связанный с нею радикализм общественных воззрений Некрасова расходился с благодушием и терпимостью Островского. На этой почве и произошла, по всей вероятности, опасная размолвка между ними в оценке «Снегурочки». Раздосадованный драматург  передал «весеннюю сказку» в журнал М. Стасюлевича «Вестник Европы», где она и была опубликована в сентябрьском номере за 1873 год.    

В деловых вопросах Некрасов всегда оставался для простодушного и доверчивого Островского загадочным человеком, напоминающим Василькова, героя его комедии «Бешеные деньги». Вероятно, Островский вспоминал о деловом Некрасове, работая над этой комедией. Предприимчивый Васильков, обращаясь к Лидии Чебоксаровой, говорит: «Но знайте, что я из бюджета не выйду. Только бешеные деньги не знают бюджета»  А вот теперь и Некрасов, примеривая на себя личность этого персонажа, пытался ловко вывернуться из неприятной ситуации. Объясняя, почему он назначил за «Снегурочку» столь невысокую, оскорбившую драматурга плату, Некрасов сказал: «Я издержал много на первые книги “Отечественных записок” и купил у Полонского поэму, которая, по моему мнению, хороша; так как в ней до 4 тысяч стихов, то пришлось заплатить много; заплатить много ещё за вещь на этот год – значило бы для меня выйти из бюджета, из которого я не имею права выходить, и таким образом случилось, что я предложил Вам за “Снегурочку” менее, чем заплатил за “Комика”, хотя “Снегурочка” даже по объёму больше…» (Курсив мой – Ю. Л.).

Однако низкая оценка Некрасовым «весенней сказки» была связана, конечно, не только с материальными затруднениями редактора «Отечественных записок». Существовали более глубокие эстетические причины, обусловившие это неприятие. Как отмечал М. П. Лобанов,  «“Снегурочка”, явилась для многих современников поэ­та неожиданным чудом. Но ведь такой же неожидан­ностью было после “бытовых пьес” драматурга и появление его исторических драм, особенно “Воеводы”. Чудо, конечно, было, и состояло оно в том, что написал “Сне­гурочку” пятидесятилетний поэт, а какая свежесть чувств, молодость души! Сколько надо иметь неистраченных сил, чтобы вызвать к жизни этот удивительно поэтический мир “весенней сказки” с её неисчерпаемым богатством чувств, эмоций! Но близко знавшие Островского не удив­лялись неожиданному откровению его поэтического та­ланта. Младший брат Александра Николаевича – от вто­рого брака отца – Пётр Николаевич, который обладал редким эстетическим чутьём и с замечаниями которого считались крупные писатели, поражался слепоте тех, кто привык оценивать пьесы Островского по узко-бытовой мерке. “Забывают, – говорил Пётр Николаевич, – что прежде всего он был поэт, и большой поэт, с настоящей хрустальной поэзией, какую можно встретить у Пушкина или Аполлона Майкова. Согласитесь, что только большой поэт мог создать такой перл народной поэзии, как “Снегурочка”. Возьмите хотя бы жалобу Купавы царю Берен­дею   –   ведь  это  чисто   пушкинская   красота   стиха”».

Но «чудо» «весенней сказки» заключалось ещё и в том, что, опережая развитие русской поэзии почти на целое десятилетие, в самом начале 1870-х годов Островский совершил настоящее поэтическое открытие. Он дал неожиданный и неприемлемый для эстетической позиции Некрасова и поэтов его круга художественный синтез двух враждовавших друг с другом  направлений – «некрасовской школы» и школы «чистого искусства». С одной стороны, в «Снегурочке» явно ощутимы мотивы некрасовской поэмы «Мороз, Красный нос». Однако в «весенней сказке» Островского они смягчены и «размыты» присутствием мотивов лирической поэзии Фета из его циклов «Снега» и «Гадания». Как замечал В. А. Кошелев, «“одушевлённые” снега становятся основой мифа о Снегурке, а способность снега таять и у Фета, и у Островского прямо соотносится со способностью человека к глубокому, “сжигающему” чувству». В широкий диапазон поэтического синтеза у Островского входит не только Фет, но и поэзия А. В. Кольцова, особенно ощутимая в песнях Леля. В словах царя Берендея чувствуется влияние А. Н. Майкова с характерным для него искусством живописной детали:

Полна чудес могучая природа!

Дары свои обильно рассыпая,

Причудливо она играет: бросит

В болотинике, в забытом уголке

Под кустиком, цветок весны жемчужный,

Задумчиво склонённый ландыш, брызнет

На белизну его холодной пылью

Серебряной росы, – и дышит цветик

Неуловимым запахом весны…  

Слышны в  «весенней сказке» отголоски былин, сказаний и песен Л. А. Мея «Хозяин», «Русалка», «Вихорь», «Леший», «Песня про княгиню Ульяну Андреевну Вяземскую». А рядом с поэзией современников, в органическом единстве с нею в «весенней сказке» широко используются фольклорные мотивы, реминисценции из «Слова о полку Игореве» и других памятников древнерусской литературы.

Новый поэтический синтез, отражавший широту и христианскую «веротерпимость» лирической души Островского, вероятно, и вызвал неожиданную для драматурга пренебрежительно-снисходительную оценку Некрасова. Вслед за эстетическим отторжением последовало неприятие и содержательной стороны «весенней сказки»: характерная для Некрасова-поэта социальная острота была  явно смягчена в ней.

4

Премьера «Снегурочки» состоялась 11 мая 1873 года на сцене Большого театра в Москве. Музыку, по личной просьбе драматурга, заказали 33-летнему П. И. Чайковскому, молодому профессору Московской консерватории. Он уже начал свой композиторский путь как автор двух симфоний. «Снегурочка» явилась в его творческом пути удачным переходом к «Лебединому озеру» и «Евгению Онегину». Музыку к «Снегурочке» Чай­ковский писал с вдохновением. «Это было одно из любимых моих детищ, – вспоминал он. – Весна стояла чудная, у меня на душе было хорошо, как и всегда при приближении лета и трёхмесячной свободы. Пьеса Островского мне нравилась, и я в три недели без всякого усилия написал музыку. Мне кажется, что в этой музыке должно быть заметно радост­ное  весеннее настроение, которым я был тогда проникнут». Рядом с драматическими актерами, в спектакле участвовали оперные певцы.

Однако пьеса успеха не имела. Современники упрека­ли Островского в том, что он полностью пренебрёг в ней законами драматического искусства. Наиболее чутким разбор «Снегурочки», сделал А. Н. Чебышев-Дмитриев. Причину неудачи критик видел в том, что сказка Островского – вещь глубоко лирическая. Тонкие, неуловимые движения весенних чувств и настроений, пробуждающиеся в душе героини, фантастичность её внешнего и внутреннего обли­ка  невыразимы на сцене. Даже самая гениальная актриса не будет настоящей Снегурочкой, ибо «в прельщающей невообразимости Снегурочки и заключается одна из суще­ственных её черт».    

Аналогичная картина обнаруживается и в постановке «Снегурочки» на сцене Александринского театра в 1900 году. Этот театр переживал тогда упадок, эпигонски повторяя приземлённо-бытовые постановки, популярные в 1860-е годы. С такой же меркой театр подошёл и к хрупкому созданию художественной фантазии Островского. Даже Давыдов, в роли Бобыля, пользо­вавшийся успехом у публики, разрушал все сказочные оттенки этого образа, играя «распоясанного, пьяненько­го» мужика. Рядом с таким Бобылем оказался Варламов в роли Берендея, который получался у него то «торже­ственным старцем», то «капризным стариком». 

Но среди этой неслаженности и разброда, где «общее – скука и скука томительная, унылая, беспросветная», уже проскользнула робким лучом света Снегурочка В. Ф. Комиссаржевской. «Комиссаржевская и Островский! – писал  Н. Долгов. – Многим кажется странным соеди­нение этих имён. Артистка глубоких духовных озарений и бытовой писатель... Но факт остается фактом. Новая тяга к Островскому народилась в конце девяностых годов, и успех Комиссаржевской совпал с этим движением».

Талант Комиссаржевской явился своеобразным ответом на тот вызов, который бросил Островский в 1870–1880-х годах русскому театру. Образ Снегурочки для полного сце­нического воплощения требовал от актрисы тонкой передачи потока душевных переживаний. Холодная, затерянная в лесных дебрях в начале пьесы, Снегурочка постепенно, по мере развития действия, всё глубже врастает в мир людей. И чем глубже она в этот мир погружается тем горячее, тем отзывчивее становится её сердце. И вот, уже согретое в финале горячей любовью, её хрупкое, неземное существо не выдерживает пожа­ра вспыхнувших в ней человеческих чувств, сгорает в нём, гибнет.

Комиссаржевская тонко почув­ствовала новую сценическую природу поэтической формы этой драмы. Умение раскрыть в поэтическом тексте богатую душевную палитру в её движении и развитии лежало в природе дарования этой русской ак­трисы.

В начале ХХ века А. П. Чехов своими «новыми драмами» опровергнет старые каноны драматургического искусства. Источником драматизма в его пьесах окажутся лирические переживания, не реализовавшиеся в поступ­ках и действиях, не вылившиеся в традиционные фор­мы драматического движения.   «Весенняя сказка» Островского оказалась созвучной поэтике «новой чеховской драмы».

Поставив «Снегурочку» в Московском художественном театре, К. С. Станиславский сказал о ней так: «“Снегурочка” – сказка, мечта, национальное предание, написанное, рассказанное в великолепных звучных стихах Островского. Можно подумать, что этот драматург, так называемый реалист и бытовик, никогда ничего не писал, кроме чудесных стихов, и ничем другим не интересовался, кроме чистой поэзии и романтики».

«Если вы хотите знать, что такое Островский, читайте внимательно “Снегурочку”, – говорил А. Кугель.  – Нежное обожествление природы и в нём, или, если хотите, над ним, ласково верующий, мудро непоколебимый, всепринимающий и всепрощающий взор, взор царя Берендея, похожего одновременно и на сказочного дедушку, рождённого языческой стихией, и на святителя какого-либо древнего монастыря. И всюду, куда ни глянете, в пьесах Островского вы найдёте и то, и другое».

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук