Иван Иванович Козлов

Вряд ли есть на земле русский человек, сердце которого не замрёт в сладкой тревоге при этих звуках:

Вечерний звон, вечерний звон!

Как много дум наводит он,

Что-то до боли родное есть в романсе, ставшем русской народной песней. Вопреки трагическому содержанию, какой-то «свет невечерний» излучают эти стихи. Козлов поёт о грустных вроде бы вещах. Но вечерний звон несёт благую весть оттуда, где – верил русский человек – нет смерти, воздыхания и печали, где «праведные упокоеваются». Голос певца плачет, грустит, но веет душевным здоровьем от этой печали, сквозь слёзы проступает улыбка надежды, в тайных муках светится духовная радость. Чувствуешь, что эти стихи –  вольный перепев ирландского поэта Томаса Мура – написал человек, познавший тяжкую долю, но и ощутивший великую очищающую силу, которую даёт человеку Православная вера.

Иван Иванович Козлов родился 11 (ныне 24) апреля 1779 г. в Москве в родовитой дворянской семье. Ещё в пятилетнем воз­расте его зачислили сержантом в лейб-гвар­дии Измайловский полк, в шестнадцать лет он стал прапорщиком, а ещё через два года – подпоручиком.  Но в 1798 г. молодой человек внезапно вышел в отставку. Красавец, один из лучших в Мо­скве танцоров, он стал, подобно пушкинскому Онегину, завсегдатаем светских балов, покорителем женских сердец.

В апреле 1809 г. Козлов, в отличие от Онегина, женился на Софье Андреевне Давыдовой. В 1810 г. у него родилась дочь Александра, в 1812-м – сын Иван... Юношей Козлов освоил французский и немецкий, а затем овладел английским и итальянским язы­ками. Но, по словам дочери, «с детства он любил всё русское, родное, и с ранней юности религиозное глубокое чувство укоренилось в его душе». Тогда же, в дни первой моло­дости в Москве, Козлов близко сошёлся с братьями Тургеневыми, а также с Жуковским, дружба с которым была ему «утешительной спутницей до самой моги­лы».

Не забудем, что «допожарная» Моск­ва была центром жизни литера­турной России. Здесь зарождались новые предромантические веяния. Здесь Карамзин писал «Бедную Лизу». Здесь при Московском университете  откры­лось «Дружеское литературное общест­во». «Загадочно сложение человеческих душ. Несомненно, что тогда по вершинам российским прошло дуновение меланхолии, чувствительности, обострённой отзывчивости на тро­гательное и печальное». Уходя от просветительства с его холодным рациона­лизмом, от классицизма с его строгими эстетическими канонами, молодые люди вынашивали идеал “прекрасной души”, “чувствительного сердца”, “благородной человечности”. Смысл жизни открывался не в гражданских добродетелях, одетых в воинские доспе­хи, а в тихих радостях семейной жизни, в прелестях дружбы, в занятиях литерату­рой» (Б. К. Зайцев).

Но на ночном не­бе Москвы уже зависла тогда зловещая звезда, грозная комета 1812 года. Летом пол­чища Наполеона перешли через Неман и вторглись в русские пределы. В памяти Козлова остался вечерний звон сорока сороков московских церквей, юные дни в краю родном, первые сердечные трево­ги, первые радости семейной жизни и – толпы беженцев, огненное зарево, види­мое по ночам за многие десятки вёрст от уходящей в небытие старой Москвы...

В 1813 году Козлову пришлось вме­сте с семьёй переезжать в Петербург. Дом в Москве сгорел вместе с оставленным в нём имуществом, семейными реликвия­ми, родовыми преданиями. И недаром говорится, что горе одно не ходит. В 1816 году Козлов почувствовал ревма­тические боли в ногах. Лечение не помогало, паралич навсегда приковал его к постели. Затем последо­вал новый удар. Он заметил, что те­ряет зрение. Болезнь стремительно одолевала. В 1821 году Козлов ослеп.  Эти трагические испытания пробудили в нём поэта.

Козлов дебютировал в печати стихотворным посланием «К Светлане» (1821), адресованном Александре Андре­евне Воейковой (урождённой Протасо­вой),  получив­шей в литературном мире имя Светлана благодаря  Жуковскому, который посвятил ей одноимённую балладу. Эта живая, энергич­ная и отзывчивая женщина стала добрым гением поэта и другом его семьи. Она называла Козлова братом, утешала и ус­покаивала в минуты отчаяния.

В послании «К Светлане» внутренняя жизнь поэта развернута во времени, с нарастающим драматизмом, с перехода­ми от радости к скорби, от чувств горе­стных к вере и надежде.  С приходом Светланы в душе поэта расцветает радость. Но сквозь неё неотвратимо пробивается сердечная боль:

То правда, жизнь отравлена,

Моё напрасно сердце билось,

Мне рано отцвела весна,

И солнце в полдень закатилось...

Но в финале, пройдя через неведо­мые лирике Жуковского сомнения и тре­воги, через молит­вы, согревающие сердце, душа поэта обретает надежду и веру:

И скоро исчезает страх,

Молитва сердце согревает,

И вдруг на радужных лучах

Надежда с верою слетает.

И ты, и ты, ночная тень,

Рассеешься, пройдут туманы, –

И расцветёт мой ясный день,

День светлый, как душа Светланы.

Идя вслед за своим учителем Жуковским, Козлов наполняет его поэтические формулы кон­кретным, психологически достоверным, почти документальным переживанием.

Особенно зримо такая конкретизация проявляется в послании «К другу Василию Андреевичу Жуковскому» (1822). Козлов вспоминает, что пять лет прикован к постели, «пять целых лет» томится в страданиях. А теперь, уже теряя зрение, он торопится насмотреться на жену и детей, сохранить в памяти их образ:

И я с отчаянной тоской

На них стремил взор тусклый мой.

На миг покинуть их боялся,

К моей груди их прижимал,

От горя думать забывал,

Смотрел на них... но уж скрывался

Мне милый вид в какой-то тме:

Он исчезал, сливался с мглою,

И то, что есть, казалось мне

Давно минувшею мечтою.

Когда Пушкин прочёл это послание, он сказал: «Ужасное ме­сто, где поэт описывает своё затмение, останется вечным образцом мучительной поэзии».  Вяземский, хорошо знавший Коз­лова, утверждал: «Отчуждённый утра­тами физическими от земной жизни, ожил он с лихвою в другом мире».

Козлов решительно «очеловечил» гра­жданскую лирику, освободил её от па­радной и отяжелённой одической лекси­ки, которую в «Певце во стане русских вои­нов» не смог преодолеть даже Жу­ковский. Козлов включил в гражданскую лирику богатое психологическое содер­жание, которое освоил к 20-м годам XIX века элегический жанр.

Это новшество зримо проступает, например, в перепеве стихов ирландского поэта Чарлза Вольфа «На по­гребение английского генерала сира Джона Мура» (1825):

Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили,

И труп не с ружейным прощальным огнём

Мы в недра земли опустили.

И бедная почесть к ночи отдана;

Штыками могилу копали;

Нам тускло светила в тумане луна,

И факелы дымно сверкали.

На нём не усопших покров гробовой,

Лежит не в дощатой неволе –

Обёрнут в широкий свой плащ боевой,

Уснул он, как ратники в поле.

Война предста­ёт у Козлова не с парадно-декора­тивной, а с человеческой стороны. В сво­ей гражданской поэзии он начинает прокладывать пути к тем «сопряжениям» «частного» и «исторического», которые отра­зятся в «Валерике» Лермонтова и получат завершение в «Войне и мире» Толстого.

В 1828 году он пишет «Сон рат­ника» – стихотворение о событиях русско-турецкой войны 1828–1829 годов,  С помощью русского оружия Греция получила тогда свободу, а Сербия – автономию. Стихотворение отно­сится к первому периоду войны, когда русские войска в июле 1828 года начали осаду турецкой крепости Варна. К сентя­брю осадные работы с северо-восточной стороны крепости дошли до её рва. К концу месяца были взорваны мины под первым и вторым бастионами. 29 сентя­бря 1828 года русские взяли Варну.

В этом стихотворении Коз­лов обращает внимание на трагическую сторону войны, тяжесть которой падает на плечи простого русского сол­дата. Только что завершилось сражение, тишина обняла русские полки. Но ужас битвы ещё бластится ратнику в блеске кровавых струй, кото­рые падают на белые шатры от дымя­щихся костров. Багровое и белое, кровь и смерть ещё так рядом, что о них напо­минают красноватое пламя костра и до­носящиеся издали тяжкие стоны раненых. Утомлённый ратник, укрыв­шись косматой буркой, видит врачующий сон, уносящий его далеко от военных тревог, от кровавых полей:

Мне снилось, что, простясь с военного тревогой,

От тех кровавых мест, где буйство протекло,

Поспешно я иду знакомою дорогой

В родимое село.

Мне церковь сельская видна с горы высокой

И Клязьмы светлый ток в тени ракит густых;

И слышу песнь жнецов, и в стаде лай далёкой

Собак сторожевых.

Я к хижине сходил холмов с крутого ската,

Разлуки тайный страх надеждой веселя, –

И дряхлый мой отец, тотчас узнав солдата,

Вскочил без костыля.

В слезах моя жена мне кинулась на шею.

Мила, как в день венца, и сердцу и очам;

Малютки резвые бегут ко мне за нею;

Сосед пришёл к друзьям.

Такая идилличность картины тут не случайна: она оправдана состоянием потрясённой, исто­сковавшейся по мирной жизни солдатской души. Козлов верит в спасительную силу воспоминаний, укрепляющих дух в траги­ческих испытаниях. Об этом писал он в послании к Жуковскому, а теперь на судьбе ратника показал всечеловеческую правду тех ценностей, которые открыла ему собственная беда. Обращаясь к со­бытиям исторического масштаба, поэт разрушает привычное деление жизни на «историческую» и «частную» её ипостаси, на героичес­кую и обыкновенную. Он не желает ви­деть в историко-героическом «высокий», а в интимно-бытовом «низкий» уровень бытия. Поэзия Козлова неумолимо движется к тем открытиям, которые приведут нашу литературу к Толстому. Вспомним, как князь Андрей в «Войне и мире», преодоле­вая тяжесть ранения и боль поражения на Аустерлицком поле, воскресил в своей душе княжну Марью, взглянув на об­разок, «который с таким чувством и бла­гоговением навесила на него сестра», и «тихая жизнь, и спокойное семейное сча­стье в Лысых горах представилось ему».

Свой вклад в поэтическое наследие России внесли также и поэмы Козлова. По словам Белинского, «слава его была создана “Чернецом”». В основе сюжета этой поэмы – дра­матическое столкновение в душе героя любви «земной» с любовью «небесной». Молодой человек, сирота, влюблён в девушку. Вопреки воле отца она становится его женой. Но его соперник пускает слух, что отец не простил дочери свое­волие и проклял её. Убитая этим из­вестием, она заболевает и умирает. Для овдовевшего героя остаётся одно утешение: взамен любви земной он лелеет в душе святую любовь, очищенную от страстей, зовущую к небесной встрече с любимой. Но посещение могилы жены перед уходом в монастырь пробуждает в нём былую муку, тоску по страстной, земной любви, утолить которую он не в состоянии. И тут же ему посылается искушение –  конфликт с давним соперником. В со­стоянии аффекта юноша его убивает. Но тем самым и лишается надежды на загробную встречу с любимой. Он уходит в мона­стырь, пытается постами и молитвами искупить свой грех и вернуть чистую ду­ховную любовь. Он с отчаянием замечает, что это ему не удается. Но в конце жизненного пути, муки и терзания чернеца вознаграждаются. Перед смертью он полу­чает прощение. Явившаяся в неземном сиянии подруга зовёт его к себе на не­беса, и он радостно умирает в надежде на святую любовь в надзвездном мире.

Вся прелесть этой поэмы заключает­ся в утончённой психологической разра­ботке душевных мук и религиозных про­зрений героя. Именно за это «Чернеца» высоко оценили все большие русские поэты, современники Козлова. Бара­тынский писал: «Получил вашего “Черне­ца”, читал его с особым удовольствием... Продолжайте идти тем же путём, и вы со­вершите чудеса». Сам Пушкин отклик­нулся на это событие поэтическим посла­нием: «Козлову при получении от него “Чернеца”»:

Певец, когда перед тобой

Во мгле сокрылся мир земной,

Мгновенно твой проснулся гений,

На всё минувшее воззрел

И в хоре светлых привидений

Он песни дивные запел.

 

О милый брат, какие звуки!

В слезах восторга внемлю им.

Небесным пением своим

Он усыпил земные муки;

Тебе он создал новый мир,

Ты в нём и видишь, и летаешь,

И вновь живёшь, и обнимаешь

Разбитый юности кумир.

Современники единодушно отмечали в произведениях Козлова утончённое ис­кусство в описаниях природы. В поэме «Бе­зумная», на­пример, даётся удивительная по точности и кра­сочной многоцветности картина северно­го сияния:

Волнуясь, север пламенеет,

То весь багровый, то бледнеет,

И море зыбкого огня

Готово хлынуть на меня.

Холодным блеском рдяной ночи

Невольно ужаснулись очи;

Клубясь в сверкающих волнах,

Столбы багряные явились,

То расходились, то сходились,

Сливались, таяли в лучах

Иль, рассыпаяся, дымились…

Гоголь сказал: «Глядя на радужные цвета и краски, которыми кипят и блещут его роскошные картины природы, тотчас узнаёшь с грустью, что они уже утрачены для него навеки: зрящему никогда бы не показались они в таком ярком и даже преувеличенном блеске. Они могут быть достоянием только такого человека, который давно уже не любовался ими, но верно и сильно сохранил об них воспоминание, которое росло и увеличивалось в горячем воображении и блистало даже в неразлучном с ним мраке. Но и в сих созданиях, в которых, кажется, он стремится позабыть всё грустное, касающееся собственной души, и ловит невидимыми очами видимую природу – и здесь, под цветами, горит тихая печаль».

«Навести Козлова, он в ужасном положении. Пальцы уже одеревенели; и язык начинает неметь. Слух давно ослабел. А душа как будто живёт», – писал Жуковский Вяземскому 30 октября 1837 года.

Иван Иванович Козлов умер 30 января (ныне 12 февраля) 1840 года и погребён на Тихвинском кладбище в Александро-Невской лавре недалеко от могилы Карамзина. Всей жизненной судьбой своей Козлов подтвердил истину христианских упований на бессмертие души человека.

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук