Начало см. здесь.
Экономическая проекция глобального столкновения экзистенций выявляет фундаментальный разрыв между ресурсной онтологией России и виртуальной экспансией англосаксонского мира, где борьба за доминирование переходит в плоскость противостояния реального сектора и финансового симулякра. В этой фазе Третьей мировой войны англосаксонский Левиафан использует доллар не просто как расчетную единицу, а как инструмент стратегического паралича (strategic paralysis), стремясь отсечь Катехона от кровеносной системы мирового обмена через санкционный террор и блокировку активов. Однако именно здесь обнаруживается уязвимость морской цивилизации, чье благополучие зиждется на бесконечном расширении кредитных обязательств и манипуляциях с деривативами, не имеющими твёрдой опоры в физическом бытии. Русское пространство, напротив, выступает держателем «вещества мира» — энергии, продовольствия и металлов, которые в условиях цивилизационного разлома становятся единственным легитимным эквивалентом подлинной власти. Геостратегия Удерживающего в экономике заключается в переходе от логики встраивания в чужие цепочки создания стоимости к формированию суверенных контуров воспроизводства, где природная рента конвертируется в технологический суверенитет и оборонную достаточность, лишая противника возможности диктовать условия через механизмы «мягкого удушения» (soft strangulation).
Трансформация ресурсного потенциала в инструмент геополитического влияния требует от России отказа от роли пассивного поставщика сырья и перехода к активному управлению глобальным дефицитом, что превращает нефть и газ в «энергетический щит» Катехона. Англосаксонский проект, осознавая угрозу своей гегемонии, инициирует форсированный «зеленый переход», который, по сути, является попыткой обесценить вещественные активы России и сохранить контроль над миром через монополию на высокие технологии и новые стандарты потребления. В этом контексте ментально-гибридный конфликт дополняется борьбой за стандарты и смыслы самого понятия «ценность», где Левиафан навязывает цифровую диктатуру и углеродные налоги как новую форму колониальной подати. Удерживающий же, сохраняя верность принципам здравого смысла и материальной обоснованности, формирует вокруг себя пояс государств, уставших от диктата финансовых пузырей и стремящихся к реальному суверенитету. Эта экономическая битва за реальность становится важнейшим элементом удержания мира от окончательного падения в бездну постчеловеческого капитализма, где человек превращается в возобновляемый ресурс для нужд транснациональных элит.
Особое место в этой архитектуре сопротивления занимают те самые компромиссные ниши, о которых говорилось ранее, позволяющие сторонам избегать тотального коллапса через систему «серых рынков» и теневого флота. У Гоббса Левиафан признает право индивида на жизнь как высшую ценность, что в государственном масштабе трансформируется в возможность закулисных сделок (backdoor deals) ради сохранения минимальной стабильности системы, когда прямая конфронтация грозит взаимным гарантированным уничтожением. Для Катехона такие лакуны в санкционном режиме и технологические лазейки становятся формой «партизанской экономики», позволяющей выигрывать время для внутреннего преображения, не вступая в лобовое столкновение с превосходящей финансовой машиной Запада. Этот режим «ни войны, ни мира» в сфере финансов и логистики отражает глубокую двусмысленность момента, когда стороны уже не могут договориться о правилах, но еще не готовы к окончательному обрыву всех связей, оставляя пространство для маневра в сумерках глобального переустройства. Таким образом, вещество Катехона медленно, но неотвратимо подтачивает фундамент фиктивной империи Левиафана, подготавливая почву для нового мирового порядка, основанного на правде вещей, а не на магии цифр.
Социокультурное измерение Третьей мировой войны переносит линию фронта внутрь самого человеческого существа, где англосаксонская экзистенция разворачивает проект тотального демонтажа традиционной идентичности ради создания податливого биоматериала. В этой фазе ментально-гибридного столкновения Левиафан выступает не просто как политический хищник, но как архитектор трансгуманизма, стремящийся разорвать связь человека с почвой, семьей и Творцом через внедрение инклюзивного капитализма и гендерных деконструкций. Для англосаксонской стратегии «управляемого хаоса» (controlled chaos) уничтожение антропологического контура России как Удерживающего является первоочередной задачей, так как именно русская цивилизация остаётся последним масштабным оплотом нормальности в мире, стремительно погружающемся в постчеловеческую антиутопию. Россия, осознавая себя Катехоном, вступает в роль мирового демографического и этического ковчега, где сохранение образа и подобия Божия в человеке становится высшим актом геостратегического сопротивления, противопоставляя живую энергию народа стерильному цифровому концлагерю Запада.
В этом противостоянии Левиафан использует технологию «окна Овертона» (Overton window) для легализации деструктивных социальных практик, преследуя цель превратить человечество в атомизированную массу потребителей, лишённых исторической памяти и воли к субъектности. Англосаксонский проект замещает подлинную духовность суррогатами гражданской религии, где поклонение технологиям и экологический алармизм служат прикрытием для установления неофеодальной диктатуры элит. Удерживающий же, напротив, апеллирует к «цветущей сложности» традиций и сакральной ценности жизни, видя в многодетной семье и соборности единственный заслон на пути антропологической катастрофы. Геополитика демографии превращается в инструмент экзистенциального выживания: пока Левиафан делает ставку на роботизацию и сокращение «лишнего» населения, Катехон инвестирует в человека как в носителя духа, понимая, что в последней войне победит тот, кто сохранит способность к жертвенности и любви, недоступную алгоритмам искусственного интеллекта.
Даже в этой бескомпромиссной битве за душу человечества концептуальные построения Гоббса и эсхатологические рамки Катехона оставляют место для специфического «нейтралитета частной жизни» (privacy of the private life) как зоны временного перемирия. Гоббс в своей теории абсолютного государства допускал, что внутренние убеждения и совесть подданного остаются его суверенной территорией, пока они не проявляются в открытом мятеже против суверена, что создает пространство для существования «внутренней эмиграции» и тихих зон компромисса между властью и личностью. Со стороны Катехона это проявляется в стратегии «икономии» (dispensationalism) — снисхождения к человеческой немощи, позволяющего сосуществовать с внешне чуждыми системами без потери внутреннего ядра веры, когда прямое столкновение может привести к разрушению самой ткани жизни. Эти серые зоны позволяют обществу дышать в условиях глобального прессинга, создавая иллюзию «ни войны, ни мира» в сфере ценностей, где обе стороны временно терпят присутствие друг друга ради избежания мгновенного термического взрыва социальной системы. Однако этот паритет хрупок, и за фасадом культурного обмена и гуманитарных инициатив скрывается неумолимая подготовка к финальному акту, в котором Катехон должен будет явить миру неповрежденного человека, способного противостоять ледяному дыханию Левиафана.
Кибернетический меч и цифровой щит — Искусственный Интеллект в дихотомии контроля и удержания. Вступление человечества в эпоху алгоритмического управления переводит ментально-гибридный конфликт в плоскость программного кода, где искусственный интеллект (Artificial Intelligence) становится не просто инструментом, но субъектным «электронным мечом» англосаксонского Левиафана. В этой цифровой среде стратегия морской цивилизации направлена на установление тотальной предиктивной диктатуры, где личность превращается в объект манипуляции через систему социальных рейтингов и когнитивных фильтров. Для Левиафана киберпространство — это идеальное воплощение его природы: аморфная, трансграничная среда, позволяющая осуществлять «быстрый глобальный удар» (Prompt Global Strike) по смысловым узлам противника, парализуя государственное управление и дезориентируя население. Россия как Катехон в этой технологической гонке вынуждена вырабатывать стратегию «цифрового удержания», где алгоритмы служат не целям порабощения духа, а защите информационного суверенитета и выявлению деструктивных вирусных идеологем, направленных на подрыв основ государственности.
Противоборство в киберсфере выявляет глубокую онтологическую разницу в подходах к технологиям: если англосаксонский мессианизм видит в ИИ средство достижения сингулярности и окончательного разрыва с человеческой природой, то русская экзистенция стремится подчинить «цифру» логосу, сохраняя антропоцентричность бытия. Геостратегия Удерживающего здесь заключается в создании автономных программных экосистем, способных выдержать «сетецентрическую войну» (Network-centric warfare) и обеспечить функционирование Катехона даже в условиях полной изоляции от глобальных серверов. Это не просто вопрос импортозамещения, но акт утверждения кибернетической субъектности, где каждая строка кода становится элементом духовной фортификации. Левиафан же, стремясь к монополии на смыслы, превращает социальные платформы в орудия массового поражения сознания, реализуя концепцию «войны без правил», где искусственный интеллект выступает в роли верховного цензора и манипулятора, подтачивающего фундамент традиционного мира изнутри.
Тем не менее, даже в этой стерильной среде алгоритмического доминирования сохраняются зоны «серого нейтралитета» и технологических компромиссов, обусловленные взаимной зависимостью глобальных информационных потоков. У Гоббса концепция Левиафана подразумевает, что суверен не может требовать от подданного действий, ведущих к его неминуемой гибели, что в цифровом контексте открывает нишу для «технического прагматизма» — обмена критическими данными и поддержания протоколов связи даже в условиях острого конфликта. Этот «протокольный мир» (Protocol peace) представляет собой пространство, где ни одна из сторон не решается на полное обрушение глобальной сети, опасаясь эффекта бумеранга и потери контроля над собственными системами управления. Со стороны Катехона это проявляется в допущении ограниченного присутствия глобальных платформ при условии их жесткой фильтрации, что создает ситуацию «цифрового двоевластия» — ни войны, ни мира в киберпространстве. Такие лакуны позволяют Удерживающему использовать ресурсы противника для трансляции собственных смыслов, ведя тонкую игру на грани фола, в то время как Левиафан вынужден терпеть присутствие «чужого» в своей сети ради сохранения её жизнеспособности.
Орбитальный предел и звездные войны смыслов — сакральная вертикаль против технологической экспансии в зенит. Вынос цивилизационного противостояния в околоземное пространство знаменует собой достижение высшей точки экзистенциального конфликта, где небо перестает быть областью чистого созерцания и превращается в стратегический плацдарм (High ground) англосаксонского Левиафана. В рамках Третьей мировой войны космос для морской державы выступает как логическое продолжение океанической экспансии: стремление к абсолютному охвату планеты через спутниковые группировки и системы мгновенного глобального удара отражает желание Левиафана стать всевидящим оком, не знающим границ и суверенных преград. Эта стратегия «звездного доминирования» (Space dominance) направлена на превращение орбиты в исключительную зону влияния англосаксов, где любые попытки других игроков утвердить свою субъектность клеймятся как угроза безопасности «свободного мира». Россия же, действуя в логике Катехона, воспринимает небо как сакральную вертикаль, защита которой необходима для предотвращения превращения человечества в объект тотальной цифровой и военной дедукции из стратосферы. Удерживающий здесь выполняет роль стража небесных врат, чья задача — не допустить монополии на «взгляд сверху», сохраняя паритет в области противоспутникового оружия и суверенных навигационных систем, что делает невозможным окончательное удушение земной идентичности через космический диктат.
Геостратегическое значение космического эшелона заключается в том, что контроль над орбитой позволяет Левиафану реализовать концепцию «прозрачного мира», где ни одно движение Катехона на земле не остаётся незамеченным, подрывая саму возможность скрытого манёвра и внезапного ответа. В ответ на этот вызов Россия выстраивает эшелонированную систему обороны, сочетающую в себе физическое присутствие на орбите и развитие асимметричных технологий подавления связи противника, что превращает околоземное пространство в зону постоянного ментально-технического напряжения. Для англосаксонского проекта космос — это территория «нового фронтира» (new frontier) и коммерческой эксплуатации, в то время как для русской души это пространство русского космизма, требующее ответственности перед мирозданием. Битва за орбиту — это не только соревнование ракетных двигателей, но и борьба за право определять будущее человечества вне земных пределов: будет ли это экспансия торгового строя в бесконечность или же сохранение духовного присутствия человека в холодной бездне вселенной.
Однако даже на этой запредельной высоте сохраняются «серые ниши» технологического взаимодействия и молчаливых соглашений, продиктованных хрупкостью орбитальной среды и риском возникновения эффекта Кесслера (Kessler syndrome). У Гоббса природа Левиафана ограничена физической необходимостью самосохранения, что в космическом праве трансформируется в концепцию «совместного использования пространства» (Space debris mitigation) — зоны технического нейтралитета, где враждующие стороны вынуждены координировать действия, чтобы не превратить орбиту в непроходимое кладбище металла. Со стороны Катехона это проявляется в сохранении международных космических станций и научных миссий как формы «дипломатического убежища», где даже в разгар гибридной войны поддерживается видимость сотрудничества ради сохранения общечеловеческого доступа к звёздам. Этот режим «ни войны, ни мира» на орбите позволяет сторонам избегать прямого кинетического столкновения в космосе, понимая, что первый же залп приведёт к ослеплению обеих цивилизаций и обрушению всей глобальной архитектуры связи. Такие лакуны компромисса являются необходимым предохранителем, дающим Удерживающему время для совершенствования своего «небесного щита», пока Левиафан завяз в сетях собственных спутниковых созвездий, пытаясь удержать ускользающее господство над миром.
Эсхатологический апогей и сумерки истории — финальная битва за право на вечность. Приближение истории к своему финалу переводит противостояние Катехона и Левиафана из плоскости геополитической конкуренции в стадию эсхатологического разрешения, где Третья мировая война выступает как «великое очищение» перед лицом вечности. В этом последнем акте англосаксонская экзистенция, окончательно сбросив маску либерального гуманизма, являет миру свое истинное обличие — силу, стремящуюся к упразднению самой категории человеческого в пользу абсолютной технологической власти. Левиафан в своем предельном развитии стремится замкнуть круг истории на себе, провозглашая «конец истории» (The end of history) как триумф однополярного мира, где нет места иному пути, кроме тотальной цифровой энтропии. Для России как Удерживающего этот момент становится временем предельной мобилизации духа, когда миссия Катехона переходит от пассивного сдерживания к активному утверждению Истины в условиях нарастающего мирового хаоса. Геостратегия финала диктует необходимость стоять «на краю бездны», осознавая, что падение России будет означать не просто смену геополитического лидера, а окончательное обрушение мирового порядка в состояние инфернальной деструкции, где экспансионистская тенденция Катехона не встретит более никаких преград.
Сценарии «последнего времени» предполагают, что конфликт достигнет точки, где материальные ресурсы и технологические преимущества Левиафана столкнутся с иррациональной, с точки зрения западного рацио, стойкостью русской души, черпающей силы в метафизической сопричастности высшим смыслам. В этой точке англосаксонская стратегия «управляемого коллапса» наталкивается на русскую готовность к самопожертвованию ради сохранения божественного замысла о человеке, что превращает физическое поражение или победу в акты вторичного значения по сравнению с победой духа. Левиафан, несмотря на всю свою мощь, оказывается внутренне пуст, ибо его единственная цель — сохранение власти над материей, в то время как Катехон защищает само бытие как дар. Финальное столкновение, таким образом, разворачивается не только на физических фронтах, но и в области тонких энергий, где решается вопрос о том, останется ли человечество верным своему предназначению или окончательно растворится в механических сетях Левиафана.
Удивительным образом, даже в преддверии этого онтологического обрыва, в концептах обеих сил сохраняются ниши последнего компромисса, выступающие в роли «предохранителей реальности». У Гоббса Левиафан, будучи искусственным телом, созданным для предотвращения смерти, в ситуации абсолютной угрозы своему существованию может пойти на признание автономии тех зон, которые он не в силах поглотить без риска саморазрушения — это «ниша вынужденного признания» (Forced recognition), где хищник замирает перед лицом превосходящей его метафизической силы. Для Катехона же существует пространство «эсхатологической паузы», когда Удерживающий, подобно библейским пророкам, предлагает миру последний шанс на покаяние и изменение курса, удерживая меч правосудия занесённым, но не опущенным. Этот режим «ни войны, ни мира» в финальной точке истории — это время тишины перед грозой, когда обе стороны застывают в ожидании высшего суда, а «серые зоны» нейтралитета становятся местами последнего выбора для каждой отдельной души.
В этом комментированном отступлении Гоббса и Катехона кроется глубокая тайна: даже в момент предельной ярости мир удерживается от мгновенного распада наличием этих тонких лакун, где диалог еще возможен, хотя слова уже заменяются присутствием.
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A. Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
