«У нас нет и не может быть друзей в Европе…»

Выдающийся русский православный мыслитель и публицист консервативного направления, общественный деятель, продолжатель и последователь дела славянофилов, член Русского Собрания и почётный член Русского монархического союза Клавдий Никандрович Пасхалов (1843–1924) оставил после себя значительное количество статей, речей, воззваний и записок. Идеологической основой его публицистики является «русский вопрос», т.е. комплекс воззрений, связанных с утверждением национальной самобытности России, отстаиванием идеалов русской монархии и противостоянием надвигающейся революционной угрозе. Сегодня особого внимания заслуживают произведения К.Н.Пасхалова, отражающие те аспекты геополитической проблематики, которые вновь актуализируются в первой четверти XXI века.

В статье «Финляндский вопрос» (1910) затрагивается животрепещущая проблема национального сепаратизма в рамках единого имперского государства, вскрываются его причины, остро ставится вопрос о соблюдении баланса интересов между окраинами и метрополией. К.Н.Пасхалов глубоко, с опорой на историю Финляндии, дипломатические и иные документы доказывает, что «Финляндия никогда не была самостоятельным государством, а была шведскою провинцией, управлявшеюся общим со Швецией порядком. “Акты соединения” и “Формы правления” не дали Финляндии ни в малейшей степени государственной автономии перед Швецией, и потому не могли прекратиться в автономные государственные хартии при переходе её под власть России» [2, с. 278]. По его мнению, истоки сепаратизма кроются, прежде всего, в ложно трактуемых государственных актах:

«Десятки русских знатоков, изучавших отношение финляндской окраины к России, единодушно свидетельствуют, что все автономно-государственные претензии её суть не более, как грубейшая фальсификация и ложное толкование деятельности Императора Александра I и значения Боргоского сейма, кстати сказать, имевшего место до покорения Финляндии и закрепления её на вечные времена Фридрихсгамским договором» [2, с. 278].

Этот мирный договор, подписанный 5 (ныне 18) сентября 1809 г. во Фридрихсгаме представителями Российской империи одной стороны и Шведского королевства с другой, завершил Русско-шведскую (Финскую) войну 1808–1809 гг. Её главным итогом стало вхождение Финляндии в состав России на правах автономного княжества. Боргоский сейм, созванный из представителей четырёх финских сословий – дворянства, духовенства, горожан и крестьян – действительно открылся раньше окончания упомянутой войны – 16 (ныне 29) марта 1809 г. Выступая на нём Александр I заявил: «Я обещал сохранить вашу конституцию, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет исполнение моих обещаний» [4, с. 4]. Однако, как отмечается в современных исследованиях, «фактически Финляндия в составе Российской империи стала обладать областной автономией, которая была настолько широкой, что граничила с автономией, основанной на династической унии, хотя юридически такое положение не было оформлено законодательными документами» (выделено нами. – А.Б.) [1, с. 189]. Это подтверждает фактическую правоту высказываний К.Н. Пасхалова, в том числе и того, что положение Финляндии в Империи «должно вполне согласовываться с её [империей] пользами и нуждами» [2, с. 279].

Ложными трактователями отдельных сторон государственного статуса Финляндии в составе России являются, по словам публициста, «политические пройдохи» [2, с. 279], «политиканы» [2, с. 280], «политические шулера» [2, с. 281], игнорирующие коренные интересы финского народа, движимые исключительно личными амбициями и стремлением приобрести политический капитал:

«Бояться каких-нибудь крайностей со стороны финнов едва ли основательно, во-первых, потому, что домогательства, ими предъявляемые, составляют лишь выражения вожделения политиканов, а вовсе не настоятельную нужду народа… а, во-вторых, потому, что, доведя дело, как теперь, до крайности, финские политиканы рассчитывают именно только застращать нас, надеясь по неоднократному опыту на нашу податливость перед наглостью» [2, с. 280].

Мы видим, что К.Н. Пасхалов не стесняется использовать целый ряд эмоционально-оценочной лексики, создающей в глазах читателя резко отрицательный образ финских сепаратистов: «домогательства», «вожделения», «политиканы», «застращать», «наглость». Все эти слова могли бы, на первый взгляд, показаться лишь полемическими ярлыками, если бы за ними не следовали весомые исторические аргументы:

«Не следует забывать, что финляндцы, ссылающиеся на какую-то мифологическую конституцию, данную им якобы Императором Александром I, однако до 1863 года просуществовали без сейма, т.е. без того учреждения, в котором могла только выразиться их особая государственность, и нисколько таким положением народ финский не тяготился, а богател и развивался. Именно с открытием первого сейма и начали расти притязания политиканов, и чем больше уступок делалось с нашей стороны, тем больше разрастались аппетиты, достигши теперь до совершенно неудовлетворимых размеров» [2, с. 280].

Изложенные автором факты, с одной стороны, безусловно, повышают степень обоснованности и убедительности главной мысли К.Н. Пасхалова о недопустимости сепаратистских настроений и действий в государстве, а с другой вскрывают пагубность для государственной и территориальной целостности всевозможных уступок сторонникам любого сепаратизма, т.е. даёт ключ к предотвращению и локализации аналогичных современных конфликтов, призывает ставить прочный заслон любым попыткам националистического шантажа. Геополитические интересы России для него неотделимы от интересов общенациональных.

Разоблачает К.Н. Пасхалов и ещё один миф, который до сих пор эксплуатируется националистическими движениями в России, а именно – миф о насильственной русификации (в данном случае Финляндии). Здесь публицист вначале даже подчёркнуто ироничен, затем эмоционально непримирим:

«Наши печальники о финляндских интересах вопиют, что настоящая политика нашего Правительства по отношению к Финляндии есть стремление к её насильственному обрусению. Не знаем, как определить эту заведомую ложь. В чём же заключается обезличение данной народности? Только наглая клевета может утверждать, что русское Правительство когда-либо насиловало совесть финнов, преследовало их верования и искореняло язык» [2, с. 280]. В действительности русское правительство «стремилось только для общей пользы всей Империи и в том числе самой мятежной провинции объединить железнодорожные пути, почтовую организацию, кредитные учреждения и т.п.» [2, с. 280], т.е. интегрировать Финляндию в единую систему экономических, транспортных и финансовых коммуникаций, что благоприятно отразилось бы на её хозяйственном развитии. В то же время «эти мероприятия послужили бы к более тесному сближению Финляндии с Россией, но вот этого-то и не требовалось честолюбивым сепаратистам, потому что с ними терялась почва для создания из Финляндии отдельного независимого от русской власти Государства…» [2, с. 280].

Правоту К.Н. Пасхалова вновь подтверждают современные исследования: «Политика самодержавия в великом княжестве Финляндском, получившая в зарубежной историографии (особенно финской) наименование политики русификации, в большей степени была политикой административно-правовой централизации. Основное внимание в программных документах конца XIX – начала XX века было уделено укреплению позиций российской администрации усовершенствованию хозяйственного механизма. Попытки вмешательства в языковую сферу ограничивались изменениями в порядке делопроизводства и увеличением часов преподавания на государственном языке истории и географии. В сравнении с крайне ограниченном на практике употреблением в Финляндии русского языка проектируемые меры не могли существенно повлиять на положение финского языка в княжестве. О каком-либо вмешательстве в религиозную жизнь финского населения говорить не приходится» [1, с. 196].

Важным представляется требование К.Н. Пасхалова к власти твёрдо и решительно пресекать любые сепаратистские действия, разрушающие целостность государства и подрывающие его внутреннюю и внешнюю безопасность:

«Все коноводы и подстрекатели к отторжению области от Империи должны понести наказание как мятежники. Объединение области с Империей в экономическом отношении (выделено нами. – А.Б.) должно быть проведено всесторонне и без малейшего колебания» [2, с. 281], делая акцент на том, что именно встраивание экономического потенциала Финляндии в экономику России, лишит финский сепаратизм его идейных основ. При этом «всякие колебания, всякие уступки поведут только к ухудшению положения» [2, с. 281].

В конце статьи публицист делает вывод, кажущийся парадоксальным, но на самом деле являющийся глубоко обоснованным:

«Но всего хуже было бы, если бы мы остановились на полумерах, вздумали кое-как заштопать политическую прореху. Гораздо лучше нам тогда вовсе отказаться от какой бы то ни было связи с этою страной» [2, с. 281–282].

На наш взгляд, этот вывод в значительной степени риторический, преследующий цель встряхнуть тогдашнее российское общественное мнение и обратить его внимание на столь наболевшую и злободневную проблему. Заостряя проблему политической воли государственной власти, которая должна жёстко, недрогнувшей рукой последовательно осуществлять реальные интеграционные меры (в первую очередь экономические) во благо абсолютного большинства народа, К.Н. Пасхалов, не приемля политических паллиативов, предлагает в случае неспособности метрополии остановить сепаратизм на конкретной территории отказаться от всяких связей с ней. Такие действия будут означать полный отказ от экономического, финансового, политического и культурного сотрудничества с очагом сепаратизма. Результат этого шага может быть двоякий: либо полный и всесторонний коллапс данной территории послужит толчком к преодолению её политического сепаратизма, маскируемого разговорами о необходимости независимости, и усилению центростремительных тенденций, либо она попадёт в новую, открыто колониальную зависимость от другого соседнего государства (не исключено, что враждебного по отношению к России). В этом случае вопрос о геополитических преимуществах или утратах для нашего государства остаётся открытым, особенно в контексте современного геополитического постсоветского пространства. Однако, несмотря на предложенный альтернативный вариант отказа метрополии от своей сепаратистской окраины, К.Н. Пасхалов верил тогда в способность самодержавия обеспечить целостность государства и потому призывал его:

«Дерзким домогательствам финляндских честолюбцев должен быть положен решительный предел. Если Финляндия не может собрать иного сейма, как только изрыгающего хулу, дерзости и отрицание всяких прав народа-покорителя, то в управление зазнавшейся областью должна вступить русская власть во всей её полноте» [2, с. 281].

Давая свою оценку отдельным внешнеполитическим действиям России в начале ХХ в., К.Н. Пасхалов написал полемическую статью «С Англией или Германией?» (1908), посвящённую начавшемуся англо-российскому сближению на фоне ухудшения отношений между Англией и Германией. Исходной точкой рассуждений автора стали противоположные позиции по данному вопросу двух влиятельных тогда людей: Сергея Фёдоровича Шарапова (1855–1911), мыслителя, писателя, экономиста, издателя газет и журналов патриотического направления, «ликующего от того, что русско-английская дружба – шах и мат ненавистной ему, как страстному полонофилу, Германии» [2, с. 587], и Михаила Осиповича Меньшикова (1859–1918), ведущего публициста правоконсервативной газеты «Новое время», общественного деятеля, одного из идеологов русского национал-демократического движения, который «приглашает нас не изменять старой испытанной дружбе с Германией…» [2, с. 587].

Этот, казалось бы, частный вопрос внешней политики России трансформируется для К.Н. Пасхалова в фундаментальную геополитическую проблему: «Это разномыслие между нашими талантливейшими политиками, несомненно воодушевлёнными любовью к Родине и искренно ищущими всего, для неё наиполезнейшего, естественно возбуждает вопрос об отношениях наших не только к этим двум державам, но и вообще ко всем, имеющим вес и значение в ходе мировых событий» [2, с. 588] (выделено нами. – А.Б.).

Для аргументации своей точки зрения автор вновь обращается к предшествующей истории российско-германских отношений. Говоря об «общеизвестном русском содействии возвышению Пруссии» [2, с. 588], т.е. имея в виду благожелательный нейтралитет России в войнах Пруссии против соседей в 1860-е гг., которые завершились в 1871 г. провозглашением Германской империи во главе с прусским королём Вильгельмом I, он подчёркивает: «Что же получила Россия от Пруссии? Да, кажется, ничего, кроме отрицательного неучастия в сонме врагов России, когда она воевала с теми или другими Государствами» [2, с. 588]. Здесь краеугольный камень геополитических воззрений К. Н. Пасхалова: отношение Пруссии к России всегда было эгоистическим, построенном лишь на получении собственных выгод. Отсюда и его ирония: «Таким образом, указание г. Шарапова на эгоистический характер германских отношений к нам вполне справедливо, но кого же следует винить в этом?» [2, с. 588].

Вопрос о вине далеко не праздный; это понятие олицетворяет для К.Н. Пасхалова прежде всего неумение (а, возможно, и нежелание) дипломатов и политиков руководствоваться во внешнеполитических контактах с другими государствами в первую очередь интересами России, что прямо провоцирует эти страны на «эгоистическое», потребительское отношение к нам: «Конечно, временно, нуждаясь в нашей поддержке в своих взаимных неприязненностях, то или другое Государство может заискивать нашего расположения, но ни одно из них не ударит палец о палец ради нашего благополучия» [2, с. 591–592].

Свою публицистическую оценку он сразу же подтверждает доказательным примером: «Чтобы далеко не ходить, припомните хоть поведение Франции во время японской войны [1904–1905 гг.], не говоря уже о печати других европейских государств и Америки, в которой с такою яростью отразилось всеобщее общественное злорадство нашим бедствиям и неудачам» [2, с. 592].

Оценивая современное англо-российское сближение, автор, помимо приведения фактических данных, использует для убеждения читателей богатый арсенал стилистических средств – иронию, переходящую в сарказм, риторический вопрос, развёрнутую метафору, образные параллели и литературную аллюзию: «Можно ли сердиться на человека за то, что он съел кусок, который вы сами добровольно сунули в его разинутый рот? Вот теперь и Англия, если не разевает рот, чтобы проглотить что-нибудь наше, то пожимает нашу руку наверно с целью спрятаться за нашу, несмотря на все невзгоды всё-таки широкую спину, и заставить нас принять на себя удары её врагов. Она ли виновата, что наши дипломаты не понимают, какие побуждения заставили нашего исконного, естественного врага и соперника, вредившего нам, где и чем только мог, вдруг превратиться якобы в нашего друга и доброжелателя? Ведь только маниловские мозги могут поверить в такую метаморфозу и умилиться ею» [2, с. 589].

Геополитическая нецелесообразность сближения с Англией являются для К.Н. Пасхалова также следствием некомпетентности российской дипломатической службы, и потому он с помощью риторических вопросов оправданно апеллирует к общественному мнению, применяя в характеристике русской дипломатии яркую негативно-оценочную лексику, в том числе знаменитый образ фонвизинского Митрофанушки, воплотивший невежество и неспособность к учению, что в данном контексте интерпретируется прежде всего как неспособность наших дипломатов учиться на прошлых ошибках:

«Если немецкая дипломатия оболванила нашу, толкнув её на Дальний Восток, то опять-таки, скажите по справедливости, на кого нам следует пенять? Неужели на немца, а не на своё лопоушество? Если наши дипломатические умы не сумели сообразить, что вмешательство наше в мирные переговоры между Китаем и Японией и предписание победителю наших условий озлобит против нас последнего, а последовавшее непосредственно после этого присвоение себе того, что Япония считала вознаграждением за пролитую кровь своих сынов, доведёт это озлобление до страстной жажды мщения оскорбителю, если, после озлобления Японии, мы неведомо к чему вмешались в борьбу с “большими кулаками” Китая и тем разорвали с ним нашу вековую дружбу, – то неужели во всех этих непростительно нелепых деяниях наших политических недорослей виноват кто-нибудь, кроме их самих?» [2, с. 593].

К.Н. Пасхалов не только осуждает российскую внешнеполитическую мягкотелость, но и критикует её как следствие нашего менталитета. Последний момент очень ценен для правильного, неискажённого понимания его мировоззрения. Отстаивая православие и национальную самобытность русского народа, публицист видел и его теневые черты, в частности, неоправданное всепрощенчество извечных врагов России. Отсюда и правомерность хлёсткого отождествления русских дипломатов с гоголевским Маниловым:

«…ну а нас – только помани, мы сейчас полезем целоваться со вчерашним разбойником, нас ограбившим. Так и вышло. Стоило только англичанам приятно улыбнуться по нашему адресу, и наши Маниловы Министерства Иностранных Дел моментально забыли не только весь прошлый бесконечный ряд ударов, нанесённых нам английской враждой, не столько непосредственно, сколько посредством подкупов наших собственных предателей и подстрекательства против нас других держав, не только то, что Англия всегда была и осталась приютом всех злодеев и разрушителей нашего Отечества… но они забыли даже и то, что эта Англия только что стремилась сокрушить нас руками Японии» [2, с. 589–590].

В этой статье К.Н. Пасхалов, опосредованно обращаясь к российским политикам, прямо вскрывает истинную цель Англии в её стремлении к «дружбе» с Россией, идущей вразрез с интересами последней: «Политики, приходящие в восторг от примирения Англии и России, подумали ли о причинах враждебности первой к последней? Подумали ли они о цели, к которой стремится Англия в своей мировой политике и достижению которой может препятствовать только Россия? Цель её – всемирное владычество, единственный соперник в этом – Россия. Поделить между собою это владычество над миром – неосуществимая мечта, да и Англия вовсе не стремится к совладычеству с Россией, которую она в своей британской гордыне никогда не признает себе равной; она стремится к исключительному господству над миром» [2, с. 589]. А поскольку Германия является «новым и притом ближайшим препятствием к английской мировой гегемонии, то неудивительно, что у несомненно умных и дальновидных государственных людей Англии явилась мысль одно препятствие сокрушить другим и сделать попытку заставить Россию и Германию разбиться друг от друга и разом освободиться от обоих конкурентов» [2, с. 589].

Прежде чем сделать окончательный вывод, К.Н. Пасхалов продолжает оперировать результирующими примерами из русской истории, опять-таки с иронией отмечая, что «не было ещё за исторические времена такого необыкновенного случая, чтобы наша с готовностью расточаемая семо и овамо дружба принесла нам самим хотя бы малейшую пользу. Уж на что лучше балканские братушки, которых мы освободили, – так и те стали брыкаться, как только мы их сняли с турецкого кола. Указание на Францию будет очень неудачно. Она бросается в союз с нами только ради спасения своей дряблой шкуры, достаточно отбарабаненной толстым Михелем (имеется в виду ироническая перифраза Германии. – А.Б.), а её финансовые услуги принесли великую пользу её же гулящим капиталам и очень сомнительную кредитуемой ими России» [2, с. 590–591].

Первое итоговое заключение публициста, называемое им «доселе непреложной и непоколебимой истиной» (591) таково: «У нас [России] нет и не может быть друзей в Европе; мы в ней всем чужие и многим страшные, если не теперь, то в будущем. Все державы, претендующие на преобладающую роль, видят в нас соперника, с которым, если не ослабить его заранее, то в будущем не будет возможности бороться» [2, с. 591], поскольку «ни одна из европейских первоклассных держав неспособна к такому быстрому и, можно сказать, безграничному росту в своём могуществе, как Россия» [2, с. 591]. По этой причине современное внешнеполитическое положение России выглядит отнюдь не радужным: «Весь европейский мир нам был всегда чужд и неприязнен, а теперь таковым стал американский – неизвестно, почему, а азиатский – по вине собственных наших руководителей» [2, с. 593].

Свою статью он завершает вторым итоговым заключением (по сути, призывом) к правительству и внешнеполитическому ведомству России: «При таком положении было бы величайшим заблуждением верить в возможность искренней дружбы к нам кого бы то ни было. Правильно понятые интересы России требуют, чтобы она была хороша и ровна со всеми великими и малыми державами, но да сохранит вас Всевышний от особой дружбы и союзов! Довольно они нам стоили» [2, с. 593].

Д. Стогов писал, что «во внешней политике К.Н. Пасхалов отстаивал идею геополитического равновесия и полной самостоятельности с иностранными державами, против каких бы то ни было политических союзов» [3, с. 17]. Такая трактовка представляется нам не совсем верной и расплывчатой. Речь идёт, скорее всего, о принципах геополитического равноправия России при участии в разрешении мировых проблем. К.Н. Пасхалов прекрасно понимал, что наша страна во внешней политике не может изолировать себя от различного рода отношений с иностранными государствами и имел в виду ту, по его выражению, «особую дружбу» и те «союзы», которые заключаются в ущерб геополитическим, экономическим и финансовым интересам и выгодам России, в первую очередь, из-за просчётов российского Министерства иностранных дел и его неумения извлекать уроки из прошлых ошибок.

Мы полагаем, что основные геополитические идеи выдающегося представителя русской консервативной мысли рубежа XIX–XX в. не устарели и достойны практического применения в нынешней российской внешней политике.

Александр Михайлович Бойников, кандидат филологических наук, член Союза писателей России, г. Тверь

Список литературы

Административно-территориальное устройство России. История и современность. – М.: Olma Media Group, 2003. – 320 с.

Пасхалов К.Н. Русский вопрос. – М.: Алгоритм, 2009. – 720 с.

Стогов Д. Предисловие // Пасхалов К.Н. Русский вопрос. – М.: Алгоритм, 2009. – С. 50–20.

Финляндия // Энциклопедический словарь. Т. XXXVI. – СПб.: Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон, 1902. – С. 4.