Книга повестей и рассказов известного русского писателя Бориса Екимова «Как рассказать…», изданная к его 80-летию и предназначенная «для школьного и семейного чтения», уникальна тем, что состав её определили ученики и педагоги. Они выбрали те произведения, которые наиболее реалистично и достоверно отвечают на животрепещущие и злободневные вопросы, остро беспокоящие современников своей нерешённостью.
Критики обычно причисляют Бориса Екимова к продолжателям «деревенской прозы», давно исчезнувшей как целостное литературное направление. Да, он во многом следует традициям её корифеев – В. Белова, Ф. Абрамова, В. Распутина. Пишет большей частью о деревне, но о деревне особой – южнорусской, донской, что придаёт его повествованиям сочный этнографический колорит. Это, во-первых. А, во-вторых, в содержательную и образную ткань прозы Бориса Екимова (в отличие от других писателей-деревенщиков) органично вплетаются очерковость, публицистичность и прямая автобиографичность, окрашенные проникновенностью и искренностью авторской интонации. Писательскому «я», сотворённому из лично увиденного, узнанного, пережитого, начинаешь верить с первых же страниц книги, которая побуждает к размышлениям, а размышления – к познанию сущности вещей…
Бытует мнение, что в южных областях России разорение и обезлюдение села не имеет столько крайних проявлений, как в Нечерноземье. Действительно, плодородие и обильность урожаев донской земли позволяют прокормить и большую семью, и многочисленную домашнюю скотину, и снабдить городскую родню экологически качественной сельхозпродукцией. Однако параллельно мы встречаем в его книге жуткие приметы материального крушения прежней деревни. Пустеют хутора, где «по-кладбищенски тихо»; после «кончины колхоза» зарастают сорняками некогда ухоженные крестьянские подворья, уничтожена жизненно важная хозяйственная и культурная инфраструктура:
«Колхоз развалился. Теперь на хуторе – ни молочной фермы, ни гуртов, ни отар, ни свинарника нет, ни птичника, ни амбаров, ни мастерских»; «От дома Фетисыча видна была и школа. Она лежала на въезде, в начале длинной, через весь хутор, улицы, по которой стояли бывшие клуб, медпункт, детский садик, почта, баня да магазины».
Вдумаемся: бывшие, которые должны быть настоящими! Безотрадно-мрачные эпические картины даже не умирания деревни, а её смерти – окончательной и экзистенциальной – наполняются щемящей, до слёз, обречённостью. Следом напрашиваются страшные вопросы: неужели настал конец многовекового русского крестьянского мира? Неужели нельзя замедлить, остановить и повернуть вспять этот процесс? Или он объективен и обусловлен государственной политикой?
И всё-таки сёла и хутора пока живут. Чем? Исключительно трудом, который для селян и ценность, и необходимость, и естество жизни:
«Бабке Евлаше было девяносто лет, а огород – пенился. Всё своё. Ещё и поросёнка держала. Сколько лет бабе Кате?.. Восемьдесят два. Она кому жалится? Собесу, властям? Она работает. Себя кормит да ещё сынок в город полон кузов везёт, аж рессоры лопаются».
Сейчас этих самоотверженных тружениц почти не осталось… Но благодаря Борису Екимову не исчезнет память о них. И не только.
Есть среди его персонажей и подлинные нестяжатели. Бескорыстный Стёпа, сапожных дел мастер – золотые руки, «мешок за плечами – всё имущество», работал за харчи и ночлег. Но никогда не уходил, «пока последнюю пару ношеных-переношеных чириков не починит» («Белая дорога»). Баба Надя, у которой всегда находила приют дальняя родственница – девочка-школьница, когда её родители ударялись в очередной запой («Возвращение»). Марианна Григорьевна, музыкальный руководитель на полставки, в ущерб собственным нуждам жертвовала почти всё свободное время обучению одарённых сельских ребятишек, подарив им всего лишь «минуты радости в детстве и юности» («Марьяна»). Встречаются ли сейчас подобные бессребренники? Из потока людей, с кем писателю довелось встретиться на жизненном пути, он выбирает и возвеличивает прежде всего тех, кому чужда личная выгода, для кого помощь ближнему в горькую минуту не пустой звук, продолжая новыми портретами галерею праведников, начатую русской классической литературой. Праведничество его героев заключено не только (и не столько) в непосредственном образе жизни, но и в каждодневном следовании ментальным этическим нормам.
С особой любовью рассказывает он о людях, чей характер выковался и закалился в суровую пору, чьи персональные судьбы неотделимы от истории страны: репрессии, клеймо члена семьи «врага народа», война и фашистская оккупация, послевоенный голод, скитание по чужим углам, теснота собственного непритязательного жилья, давящая бедность… И не нытьём, не злобой на весь белый свет, а душевной стойкостью, трудом, верой, способностью довольствоваться малым («Всякая малость порой нужна человеку для счастья!») преодолевали русские люди долгие лишения, находили выход там, где его, на первый поверхностный взгляд, и быть не могло. Хозяева судьбы и «сроду в работе». Иначе невозможно, не принято. «На заводе я – человек!» – этим сказано всё.
* * *
Природа – полноправное действующее лицо произведений Бориса Екимова, яркое эстетическое целое, сопрягающее вертикальное и горизонтальное пространство. Она прекрасна в любое, даже в самое мрачное время года, когда осень перетекает в предзимье. Писатель мастерски владеет словесной кистью; отдельные его пейзажи тяготеют к стихотворениям в прозе. Насыщенные, чаще без полутонов, краски на удивление всеохватно живописуют великолепие южнорусских ландшафтов – с их реками, степями, курганами, земными и небесными просторами:
«Нынче – осень, октябрь. Обжигающий льдистый ветер, близкой зимы дыханье. Воздух прозрачен, словно молодой лёд. Огромный немереный распах земли и неба. Близко и далеко, и вовсе далеко, но ясно и чётко видятся степные курганы, сияющие белью меловые осыпи, жёлтые пески, сочная зелень далёкого озимого поля, фиолетовая чернота пашни, стылая просинь речной воды, суровые, седые с исподу облака ли, тучи, плывущие от краёв северных, а в прогалах, поминая о лете, голубеет ласковое небо».
Столь же поэтично описание знаменитого донского каймака (блюда ли, лакомства ли?) – выпукло-детальное, игриво-цветное; почти физически осязается на губах его волшебный вкус:
«Вот он, на тарелках, на блюдах – молочные ли, сливочные, пышные пенки, в палец ли, в два толщиной, вчетверо – блином – свёрнутые. Вот каймак розовый, нежно подрумяненный, а вот – протомлённый в жару, коричневый с корочкой; этот – масляно желтеет. А кто-то любит вовсе белый, тонущий в каймачной жижке. Базарные каймаки – на всякий вкус. Выбирай».
Само пружинистое изложение насыщено красочными ёмкими словами, присказками и приговорками. Писатель погружает нас в народную речевую стихию и даже диалектизмы, щедро используемые то в бойких, то в размеренных диалогах, практически все понятны без пояснений. А ведь в них не только крупицы старинной и верной мудрости, но и меткость народного видения законов мироздания.
Повседневное общение сельчанина с природой пробуждает целую гамму эмоций и ощущений, и тогда бытописательство вновь переходит в поэзию:
«Здесь, в степи, небо просторное. А если взберёшься на песчаный холм, то и вовсе – немереное: с далёким поднебесьем, пологими небосклонами, конца и края которым нет. Уже не небо, а небеса.
Над головой – густая сочная синь, бездонная глубь. Чуть далее, стекая по небосклону, синева светлеет, переходя в нежную голубизну, в бирюзу, а потом и вовсе в лазурь. Сияющая белизна облаков – кучевых, плывущих нескончаемым караваном, или далёких, перистых, их морозный узор оттеняет небесную синь».
Образы сарьяновской яркости, символизирующие совершенство мира, его вселенскую красоту: даже мимолётное прикосновение к ней напоминает о вечности, о высоком предназначении человека:
«Но порой даже в обыденной жизни – в городской толчее, домашних заботах – случайно поднимешь глаза и замрёшь, обо всём забывая. Виной тому – далёкое небо, облако или вечерняя звезда: глазам – отдых, сердцу – покой, душе – великое утешенье.
Это – высокий голос, который порою зовёт нас, поднимая от хлябей земных, чтобы помнили: на белом свете живём, под белым небом» («Голос неба»).
Житие на белом свете и есть великое искусство – с этой внешне простой, но философски значимой мыслью сложно не согласиться. Именно деревня повседневной практикой с малых лет формировала у человека начатки мироотношения – к труду, окружающим людям, природе… И, конечно, сострадание ко всему живому. Его трогательным олицетворением становится мальчик, идущий морозным вечером на ферму, чтобы спасти новорождённого телёнка, обречённого на гибель, ибо для колхоза он всё равно «не числится» («Живая душа»). А мальчик, впервые увидев брошенную замерзающую животинку, вспомнил любимое присловье умершей бабушки: «А как же… Живая душа». Зёрна отзывчивости и сердоболия, посеянные ею в душе внука, дали золотые всходы.
В иных условиях раскрывается и крепнет характер мальчика Серёжи. Он самостоятельно воспитывает и обихаживает младшую сестрёнку, уверенно и вдохновенно тянет на себе небольшое хозяйство, потому что отец сидит, а мать уехала неизвестно куда («Мальчик на велосипеде»). Под стать ему и «девятилетний мальчонка Яков», заменивший собой в находящейся на грани закрытия школе всего с пятью учениками, и директора, и завхоза, и неожиданно умершую учительницу («Фетисыч»). Поразительную чуткость и заботливость проявляет приехавший в гости внук по отношению к бабушке, которая не даёт ему спокойно спать, прерывая ночную зимнюю тьму криками-воспоминаниями о войне («Ночь исцеления»).
В таких «натурных» мальчиках – залог грядущей России. И я не склонен упрекать писателя в иллюзорной идеализации. Хватает с избытком в сегодняшнем российском обществе деструктивного индивидуализма и губительной чёрствости, морального нигилизма и исторического беспамятства, издевательского высмеивания честности и порядочности, смакования порочных стремлений и антиценностей, которые информационным камнепадом бьют по мозгам духовно и интеллектуально неокрепшей, «затиктоканной» молодёжи. Есть и выходящее за грань человечности. Грош цена родителям тех современных недорослей, что садистски мучают и убивают беззащитных котят и щенят, с наслаждением снимают этот отврат на видео и выкладывают в Интернет! Но всё же Борис Екимов живёт надеждой и потому утверждает совесть, долг, честность, милосердие в качестве принципов социального и нравственного поведения человека. Да, он сожалеет, что нынешние мальчишки и девчонки больше не играют в подвижные уличные игры, развивающие ловкость, глазомер, коллективизм, уверенность в своих силах. Забыты напрочь городки, лапта, чиж, «штандар», «вышибалы»… Признаюсь, грустно, ведь это игры и моего детства. Но главное всё-таки в том, чтобы дети – завтрашние взрослые – обрели и сохранили в себе преданность Родине, питаемую живительными соками народной правды и историческим опытом страны. Только тогда Россию ждёт не мрачное, а по-настоящему светлое будущее.
Совершенно не случайно сюжеты повестей и рассказов Бориса Екимова объединяет в первую очередь родовое, семейное начало. Многочисленные герои их представляют три поколения: деды и бабушки, отцы и матери, дети и внуки. Возможно ли восстановление сакральной связи с крестьянской родиной, если дети уже прочно обосновались в ближайшем большом городе или вообще укатили на другой конец страны; и только внуки изредка навещают деда с бабкой, удивляясь непривычной в их представлениях привычности деревенского уклада. Город – среда специфическая: за бытовым комфортом и каждодневной круговертью урбанизированный человек забывает о своём первородстве, теряет желание вспомнить счастливое сельское детство и навестить отчее гнездо с печным отоплением и «удобствами» на улице, где доживает одолеваемая болезнями старушка-мать; ей хочется поговорить с детьми подольше, а в ответ: роуминг, тариф. Хорошо, если наступает прозрение:
«В далёком городе дочь её слышала и даже видела, прикрыв глаза, старую мать свою: маленькую, согбенную, в белом платочке. Увидела, но почуяла вдруг, как всё это зыбко и ненадёжно: телефонная связь, видение.
– Говори, мама... – просила она и боялась лишь одного: вдруг оборвётся и, может быть, навсегда этот голос и эта жизнь. – Говори, мама, говори…»
* * *
Противопоставление города и деревни, восходящее к русской крестьянской поэзии XIX века, свойственно и Борису Екимову. С одной стороны, отрицать технический прогресс и глупо, и нет нужды, хотя, с другой, упрямо вспоминаются строки А. Вознесенского: «Все прогрессы реакционны, если рушится человек». Недаром лётчик-испытатель Виктор из рассказа «Мальчик на велосипеде», стремится доказать эту «реакционность»:
«Он [человек] землю уродует... тратит столько сил, а для чего? Машины, машины... А где им предел? Где разумный предел? Пока на земле места хватит? Пока в небе места хватит? А не в беличьем ли мы колесе? Может, мы уже сейчас не для людей стараемся, а для машин? Это им нужна новая и новая нефть, металл, уголь. Всё больше и больше, а человеку что... Человеку, в общем-то, нужен кусок хлеба и кружка воды. Остальное – лишнее. Хлеб и вода. Вот он и живёт. И душу живую. И мудрость, чтобы понять: не обжираться и не опиваться он приходит на землю, не собирать побрякушки. Но жить. Единственный раз. <…> Высшая мудрость в том, чтобы не мудрить…»
Это лишь фрагмент страстного, сбивчивого, отчасти спорного и эпатажного монолога технаря-бунтаря, готового в обретении смысла жизни уйти от благ машинной цивилизации и слиться с естественностью природы. Хлеб и воду, конечно, здесь нельзя понимать буквально; речь идёт о разумном ограничении потребностей, в то время как в массовое сознание уже вдолблена и всячески культивируется идеология безудержного и всё более извращённого потребительства, которое уже не приносит радости из-за прогрессирующей абсурдности. Зачем носить наручные часы стоимостью два миллиона долларов, покупать яхты длиной в несколько сот метров, наполнять дорогим шампанским огромный бассейн? Для выпячивания принадлежности к «сильным мира сего» – и только? Легко отыщется ряд увесистых контраргументов в защиту технического прогресса и его суперноваций, если бы не вопрос: что запоют разномастные топ-менеджеры, эксперты, аналитики, политологи, айтишники и блогеры, если вдруг сбудутся древние пророчества и источники иссякнут, реки станут грязными, тарелки будут наполнены до краёв, но еду невозможно будет есть?
Символична новелла «Охота на хозяина», своего рода парафраз «Царь-рыбы» В. Астафьева. Наловив вместе с внуком целую груду отменных судаков, дед, соблазнённый лёгкой добычей, решает выудить самого «хозяина реки» – гигантского сома, игнорируя предупреждение «древнего хуторского старика» Савушки: «– На уху поймаете – и будет. Не жадайте». Охота завершается плачевно, сом утаскивает деда в ледяную воду, а внук, поняв, что нельзя бесконечно злоупотреблять щедротами природы, отдаёт назад реке всю пойманную рыбу.
В заглавном рассказе хороший работник и добрый семьянин Григорий пятый год подряд берёт десятидневный весенний отпуск и уезжает из города рыбачить на Дон, всегда возвращаясь в срок и с солидным уловом на зависть соседям. Но главная цель его поездки не рыбалка, а бескорыстная помощь в её неотложных огородных заботах тётке Варе, старушке-вдове и вовсе даже не родственнице. Когда-то в командировке он увидел, как физически тяжело даётся ей посадка картошки, помог, и… прикипел сердцем. Однако сам Григорий никому, даже жене, не говорил правды, ибо «как рассказать…» Личная драма его – в опасении непонимания со стороны семьи. Поймут ли, примут ли они – с городской психологией – такое бескорыстие?..
В повести «Последняя хата» во взаимоотношениях поколений сталкиваются благие намерения и несчастье. Мария, дочь бабы Поли, и её напористый муж Фёдор после многолетней работы на Севере скопили денег и задумали комфортно устроить дальнейшую жизнь под южным солнцем: сломать старую глинобитную мазанку и на её месте выстроить двухэтажный дом с ванной, мастерской, гаражом, погребом и отдельной комнатой для матери. Казалось, живи, баба Поля, и радуйся! Ни дрова колоть, ни печь топить, ни воду из колодца носить больше не придётся. Но… не пережила мать грядущего разрушения, нет, не хаты, слепленной после войны своими руками, не любовно возделанного огорода, а разрушение своего маленького и дорогого мира. Незатейливое жилище, с могилкой младенца Ванечки под окнами, воплощает для бабы Поли гармоничную устроенность и прочность бытия, окруженного аурой живой памяти о пережитых бедах и радостях. Как не вспомнить «Матрёнин двор»! И винить здесь некого – зять и дочь хотели, как лучше. А вот ситуацию нравственного выбора в рассказе «Родня» не худо было бы примерить каждому на себя и задуматься: кто мы нашим отцам и матерям, постаревшим и теперь нуждающимся в помощи, – родные люди или чужие?
Борис Екимов резко заостряет проблему социального расслоения и маргинализации сельского населения постсоветской эпохи: одни разбогатели на дармовщину, присвоив наиболее ценное из колхозного имущества, другие промышляют воровством и предаются пьянству, третьи кое-как мыкаются, боясь лишиться мизерных зарплат, выплачиваемых с регулярной и длительной задержкой. Психологически убедительно передан глухой отчаянный протест «низов»: «Не славить надо, не просить подаянку, а за горло брать! За горло!» Тут недалеко и до «Грабь награбленное!» Когда идея овладевает массами, она становится материальной силой – не я изрёк. Да и более чем красноречивые последствия использования аналогичных идей в нашем Отечестве хорошо известны из не столь давнего прошлого.
А в сохранившихся колхозах доходит дело до того, что насущную производственную проблему можно решить исключительно незаконным способом. Истовый труженик-тракторист Тарасов вынужден красть колхозную солому, чтобы накормить голодных, на грани истощения молодых тёлок, которых по прихоти районного руководства «для всеобщего выращивания, кооперации» согнали из четырёх колхозов в один животноводческий комплекс. В результате теперь кормов не даёт никто – скотина, живая душа, стала в одночасье «всеобщей», т.е. для каждого колхоза чужой. После поимки с поличным (семь бед – один ответ) Тарасов, спасая от голодной смерти, увёл оттуда домой собственных, ранее сданных в хозяйство, коров – Ночку и Дочку. Финал рассказа зловеще закономерен: «Утром возле тарасовского дома остановились сразу две машины, председательский газик и милицейская. Хутор притих и ждал» («Тарасов»).
Знаменитое «чувство хозяина», один из краеугольных камней «деревенской прозы» в пору её расцвета… Писатель с горечью показывает, как, начиная с «перестройки», оно уродливо гипертрофировалось. В литературе тех лет «архаровцы» из распутинской повести «Пожар» стали первой ласточкой этого процесса. Вместо взаимопомощи и поддержки, артельных начал на селе воцарились бессовестность, подлость, хапужничество, вытеснив из сознания людей доброту, долг, стыд… Восторжествовал принцип: всё вокруг – народное значит всё вокруг – моё! Всё дозволено. И бывшие колхозники растащили для личных нужд это «всё», что лежало – и хорошо, и плохо:
«Клуб ещё год назад стоял на запоре. Нынче – всё раскрыто. Сцену разобрали, выдрали полы. Дед Архип ободрал дерматин с кресел и шил из него чирики. Красный цвет, он приметный. Полхутора в этих чириках щеголяли...»
Но должен, должен найтись и прийти тот, кто прекратит наконец этот беспредел! И он появился в энергичной, остроконфликтной повести «Пиночет», созданной на излёте ХХ века. Сюжет её достаточно прост. Благополучно устроившийся в райцентре Корытин («работал и горя не знал») возвращается на малую родину, чтобы выполнить данное умирающему отцу обещание – восстановить полуразваленный колхоз, который тот возглавлял и пестовал долгие годы. И новый председатель добивается своего, поднимает хозяйство, но как? Жёстким наведением порядка, железной дисциплиной, строжайшим учётом, пресечением малейших попыток воровства, за что сразу получает прозвище «Пиночет». Корытин-младший живёт и работает без выходных и проходных в атмосфере всеобщей ненависти односельчан, которые не хотят понять, что он спасает не столько колхоз как «единственную пока действующую форму крестьянского хозяйства», сколько «живых людей, обречённых на вырождение» (П. Басинский). Его слова, сказанные сестре, обращены ко всем, кому дорога Россия: «Такое нынче время, сама видишь. Всё я понимаю не хуже тебя, не хуже моего сынка учёного, не хуже сватьёв. Но у вас – слова, а у меня – живые люди. Их держать надо внатяг, иначе всё пухом-прахом пойдёт! Держать надо нам, понимаешь, держаться!..» Но и сам «Пиночет» тоже не твердокаменный: «Все меня точат, и все меня ругают. Пожалей хоть ты меня, Катя». Долго ли сможет он держать и держаться или его упорство быстро иссякнет?.. Вот вопрос.
Корытин – художественное открытие писателя, новая, ключевая ипостась русского национального характера «лихих 90-х», и я убеждён, что и сейчас в различных отраслях экономики нужны именно такие руководители с государственным стратегическим мышлением, а не мелкотравчатые рабы частнособственнических инстинктов.
Книга «Как рассказать…» берёт за сердце грозной правдой жизни, зоркостью писательского видения, патриотической и гражданской заряженностью, всепоглощающей любовью к родной земле и болью за неё. Каждой страницей даёт она пронзительные уроки гуманизма, чести, совести, ответственности перед собой и людьми, чтобы души наши не вздумали лениться и дремать.
Александр Михайлович Бойников, кандидат филологических наук, член Союза писателей России, г. Тверь
