Есть такой шутливый вопрос: чем отличается классический роман от современного? Ответ: в романе классическом первый поцелуй происходит на 150-й странице, в современном уже на второй рождается внебрачный ребёнок. В нынешнем мире, когда на нас денно и нощно обрушивается одна информационная лавина за другой, а негативно влияющие на психику новости с космической скоростью вылетают чуть ли не из каждого утюга, человеку недостаёт времени на пристальное вдумчивое чтение. Всё большее число людей (к глубочайшему сожалению!) утрачивает желание, а за ним и способность наслаждаться медленным, как неторопливое течение реки, литературным повествованием, погружаться в глубину философских раздумий, удивляться красочности и меткости цветовых и звуковых деталей, подмеченных острым взором писателя. Далеко не каждому дано живописать словом. В полной мере обладает этим счастливым талантом Борис Екимов:
«А шкаф откроешь, в лицо тебе пахнёт пряного чабреца острый дух, холодок мяты, зверобой, сладость сушёных яблок и абрикосов, шиповник – всё здесь в мешочках, баночках да кулёчках.
Согреешь заварной чайник, бросишь туда щепоть золотистых звёздочек зверобоя, веточки чабреца, мяту, душицу. В нагретом фарфоровом чреве сухие травы сразу отволгнут, весть о себе подадут первой волной тонкого духа.
Вода на плите заклокочет. Кипятком траву сполоснёшь, заваришь, прикроешь чайник льняным полотенцем. По всей квартире плывёт душистая пряная волна летнего травостоя. Лето красное, лето зелёное греет декабрьский ненастный вечер. Сразу вспомнится, как собирал эти травы: чабрец, зверобой, душицу...»
Прошу меня извинить, дорогой читатель, за столь пространное цитирование. К нему придётся прибегнуть ещё не раз. Иначе как раскрыть, как постичь обаяние поэтики простых подробностей, что лежит в основе творческой манеры Бориса Екимова? В приведённых выше строках, фонтанирующих запахами трав и плодов природы, привычно-бытовой, тысячи раз повторяющийся момент заваривания чая предстаёт как священнодействие, магия которого затягивает и побуждает думать о совершенстве мироздания. Скептик усмехнётся: куда хватил критик – от заварки чая к мирозданию! И напрасно усмехнётся. Представьте: наполненная питательными соками земля, прорастающие в ней из семян корни и побеги, сначала робкие, едва заметные; потом под тёплым дождём они устремляются вверх, к живительному солнцу; на них распускаются цветы и зреют плоды. Их новые семена упадут на ту же землю, перезимуют и весной вновь взойдут свежей порослью… Бесконечный круговорот вселенского плодородия, заключённый в аромате травяного чая, согревающего душу в декабрьскую тёмную стужу, в самые глухие зимние дни.
Степной и курганный край с величественно катящим волны Доном – в центре внимания писателя. Здесь выкристаллизовалось его мироотношение, крепло чувство Родины; богател языковой колорит его книг, наполненный южнорусским, вначале кажущемся необычным, но когда привыкаешь, то вполне понятным без излишних пояснений наречием, которое окрашивает резким своеобразием авторский стиль. Так, в «Памяти лета» чётко подмечены и разграничены оттенки одних и тех же метеорологических явлений: не туман, а туманец, не мелкий дождик, а бус; я уж не говорю о местных синонимах общеизвестных предметов и понятий (например, вместо оврага – балка или провал).
Мысли и чувства Бориса Екимова неизменно устремлены к природе – и не только как к первоначалу бытия, основе сельского быта и труда, но и как к источнику эстетического наслаждения, несмотря на её неброскость:
«В цветке вишнёвом на первый взгляд ничего особого нет: белые пять лепестков да между ними пук тычинок на долгих ножках. Но зацвела вишня, облилась белью, и глаз не оторвёшь».
В его любовании природой соединяются детская непосредственность зрительного восприятия и мудрость прожитых лет:
«И потому одуванчик в глаза не больно бросается. Но те, для кого он кормилец, не обойдут, а вернее – не облетят его щедрую золотую корзинку.
Вот и сейчас там кормятся пчела и бабочка. А наклонишься, пристальней вглядишься, да если ещё лупу возьмёшь, то удивлённо охнешь: там, внутри, среди густого леса золотистых лепестков и тычинок, пир горой. Крохотные мушки и мошки снуют, собирая щедрую дань. Сколько их в каждой корзинке! Два десятка насчитал и сбился. По-царски щедро кормит своих гостей золотой цветок одуванчика».
Насколько точно и зримо показана органичная целесообразность природы, которую мы не замечаем или не желаем замечать, втиснутые в жёсткий регламент каждодневной городской суеты!.. Теряем способность видеть прекрасное вокруг себя, духовно обедняемся, заменяя непредсказуемое многообразие стереотипами. А ведь стоит хоть иногда остановиться, чтобы сказать: «Спасибо за нынешний день. Солнцу, высокому небу, горячему ветру и травам: живым, что в цвету, и мёртвым, сухим, чей дух кружит голову».
Борис Екимов – подлинный мастер пейзажей; при этом их предметность строго реалистична, а форма – самобытно-экспрессивна и изобилует метафорами, сравнениями, олицетворениями, словом – богатым стилистическим арсеналом:
«Спелое яблоко – словно налитая спелая девка. Всё в нём: здоровая алость, летняя смуглота и нежная бель потаённого – бродит и ждёт».
Писатель неистощим на метафоричность, но она не самоцель: сама преображающаяся на глазах природа раздвигает просторы воображения, подсказывает новые красочные сопоставления и ассоциации. Вот несколько – зернистых, метких: «погода ломалась к ненастью», «дикие сады», берёзы «лампадно светят», «фунтовые груши смуглеют», родники – «земные уста», в «зимнем индевелом молчании» (в последнем случае использованы метонимические эпитеты, создающие эффект образного уплотнения).
Пора цветения в щедром донском краю предстаёт под пером художника как великое таинство, с явными контекстуальными отсылками к языческим воззрениям славян на природу. Почти физически осязаются манящие терпкие ароматы распускающихся абрикосов, алычи, слив, вишни, смородины, груши, яблонь. Писатель называет по именам множество цветов и трав не с сухим академизмом профессора ботаники, а с огромной любовью к животворящему миру. Чина, шпорник, лох (дикая маслина), сочевник, железняк, донник, вейник, аржанец, козелок, лисохвост, сапиный лук... Названия – прямо сказочные, колдовские… Процесс цветения степных маков (рассказ «Жар-уголь») – почти волшебство:
«Степной мак раскрывает свои цветы за полночь, в глухой тьме, словно прячась, таясь; при звёздах лопается и спадает зелёный плотный чехол бутона, до поры берегущий нежную шелковистую ткань лепестков, смятую в тесноте заточенья. Невзрачный комок на стебле в считаные минуты, словно живой, шевелясь, расправляется. И вот уже в ночной тьме, задолго до рассвета, наклонясь к земле, красуется никем не видимый алый колоколец о четырёх лепестках. Рядом ещё и ещё один. Словно дремлют, дожидаясь утра. <…>
А когда взойдёт солнце, все маки разом поднимут свои головки навстречу тёплым лучам. Лепестки широко раскроются, распахнутся. Каждый цветок будет глядеть на солнце, гореть алым пламенем в его лучах. Недаром эти цветы называют у нас на Дону “жар-уголь”. Горят они словно жар. А “уголь” – это чёрный крест посредине цветочной чаши.
Жар-уголь в дневную пору живёт недолго. Час ли – другой ясного солнечного утра, и вот уже сорит лепестками. Цветёт недолго, но яростно, словно сгорая в жарких лучах».
Весьма любопытен ландшафт Придонья, чьё очарование полностью открывается лишь тому, кто несуетливо путешествует пешком: «Красивые места, пустынные. Людские селенья редки. Холмлёная равнина. Огромный распах долин, курганы, вечный степной ветер». Своеобразие локации подчёркивается индивидуально-авторскими оксюморонами: места красивые, но пустынные, равнина, что обычно ассоциируется с ровной поверхностью, тут – холмлёная. Встречается и интересная эмоциональная антитеза: «…пустыня, её жёлтые пески, барханы чем-то завораживают. Но хлебное поле греет душу». Даже тишина здесь особая – живая:
«Внизу Дон, тёмная синева его, белые чайки. Над головою – голубой океан. До горизонта – степь. Простор земной и небесный. И ты лишь – живая душа. Пей и пей взахлёб тишину, покой, небесную синь, степной горячий ветер – всё твоё, чистое, как у нас говорят, невладанное, а значит, животворящее: живая вода, живая земля, живой ветер».
Донские просторы отнюдь не безликие. Сколько названий было дано за минувшие столетия курганам, лугам, рыбацким тоням… За каждым из них – не абстрактное прошлое, всякое имя обосновано, связано с судьбами людей, ремёслами, различными географическими и геологическими факторами. Огромный пласт культуры, большая часть которого так и останется загадкой:
«…а дальше опять балки: Родительская, Соловяная, Грачевник, Аршин Джимбай... Даже такие есть. Или – Куртлак, Курипьяча, Бургуста, Булукта, Дарашева Дубина, Коптерова Пайка, Виднега, Джамильта... Поди тут теперь разберись, откуда названье. Другое дело – Сурчиная, Панькина, Горны, Гори-на Атаманская, Ревуха, Пьяная, Потайная, Незнамая, Устюшкина, Конья, Расташная – тут всё ясно.
Повторю: прежде в наших краях не было даже клочка земли безымянного: Кайдал, Зимовник, Большой и Малый Дёмкин, Сиракуз, Хмелёвские Кручи, Раковая Сечь, Две Сестрицы, Хоприк, Осетрие, Тишаня, Лубенятники, Данушкино, Олешник, Лопушок, Кузнечики, Саур-Мосольское... Простите, что пишу и пишу. Но для меня это сладкая музыка языка».
Точнее не скажешь!.. Бориса Екимова можно с полным правом называть певцом южнорусских ландшафтов.
Размеренность и дотошность описаний, генетически восходящая к Аксакову и Тургеневу, а в веке двадцатом – к Пришвину и Соколову-Микитову, в его творчестве претворена по-иному: помимо собственной поэтики и стилистики – особой сказовостью и конечно, прихотливым синтаксисом, чья ритмика задаётся чередованием коротких и длинных предложений; там, где нужно подчеркнуть само действие, используется цепочка глаголов; там, где важны лишь деталь, часто усиленная двойными эпитетами, или сравнение, признак, преобладает тире. Их комбинация вкупе с парцелляцией порождает, по нашему мнению, своеобразную – «екимовскую» – тональность изложения:
«Идти нехоженым займищем – дело не больно ловкое: валежник, сухостой. Пробирайся да обходи. Но куда спешить?.. Бреду помаленьку. Непогода и ветер где-то там, наверху. А здесь могучие стволы тополей да верб, словно колонны; купы листвы и ветвей смыкаются – кров надёжный. Кусты боярышника в спелых плодах. Как не посладиться их мучнистой мякотью. За горстью – горсть. Да ещё про запас, в карманы. Возле самой земли, на тонких стеблях – красные ягоды ландышей. Как славно, как благостно тут было весной: нежная бель колокольцев, тонкий дух тёплой земли и цвета. Не цветок, не букет, а ландышевый разлив. Бредёшь... Сладкое забытьё».
Внешние красоты почти опоэтизированных пейзажей (а в книге с той же сильной и насыщенно-яркой выразительностью развёрнуты весенние, зимние и осенние картины) неотделимы от размышлений онтологического характера. В рассказе «Самый долгий день» писатель с поразительной точностью ощутил и запечатлел размеренно-царственное течение времени. В двух других («Соседи» и «Живая жизнь») изображена «домашняя скотинка», но не в привычном понимании; это – вся «живность, какая летает, порхает да ползает»: домовитые ежи, лягушки и жабы, сверчки, пауки, муравьи обитают рядом с человеком, вписываются в его уклад и жилищные условия. Так венец творения оказался включённым в их короткий цикл существования. Занятный виток эволюции.
Одновременно Борис Екимов принципиально разделяет отношение человека к подобным «соседям» в городе и деревне:
«Нечаянный таракан в городскую квартиру забредёт, с ним – война: дави да трави! Крохотная моль перепорхнёт – вовсе смятенье. В старом доме, в просторном дворе его, порядки иные: здесь жильцов – не счесть. И всем приюта хватает».
Так вырисовывается закономерность и целесообразность всеобщего добрососедства, естественности совместного пребывания на одной маленькой территории всего живого: «Приглядись да прислушайся – всюду жизнь». Борис Екимов почти буквально повторяет слова Ивана Африкановича, главного героя хрестоматийной повести Василия Белова (мелькнуло разок в «Памяти лета» и «дело привычное»), углубляя заложенную в них народную философию: параллельные миры человека и его «соседей» в идеале должны мирно сосуществовать, ибо Природа – единый, вечный, движущийся по замкнутому кругу организм, воплощение Высшего замысла, потаённой гармонии.
Только гармония-то эта не идиллична и может оказаться хрупкой. Пнёшь ногой старый неживой пенёк, не нужный, даже мешающий человеку, но облюбованный муравьями, и тем самым разрушишь их мир. «Так и наша жизнь, человеческая. Кажется, что так было и так будет всегда. Но ведь и нашу жизнь, земную, с муравьиною общую, в любой миг может разрушить чья-то воля. И тоже, может быть, невзначай, походя, ненарочно, каким-то лёгким движением. Однажды повеет каким-нибудь звёздным ветром. И нет нас».
Отдельное место в «Памяти лета» отведено сугубо бытовой стороне донской сельщины – кулинарии. Начиная рассказ о знаменитом каймаке, выражаясь современным языком, молочном продукте, писатель приводит его определение из словаря Даля: «сливки с топлёного молока, пенка... уварные сливки», и с добродушной грустинкой иронизирует:
«Спасибо, что не забыто. Но что такое “топлёное” да “уварное”... И главное, словарь не лизнёшь. А чтобы по-настоящему понять, что такое каймак, надо его откушать».
А следом идут завлекательные описания разных видов каймака – феерия вкуса, цвета, неповторимого смака… Не перестаёшь удивляться и многообразным способам изготовления мёда из одуванчиков, из акаций, из арбуза. Последний называется нардек, и с ним пекут пышки, канушки, калабушки, бабошки... Запекание «рыбы на сене» – целый ритуал; то же самое относится и к приготовлению настоящих донских щей.
Проза жизни? Да, проза, но какая! Наполненная радостью творения и разумного потребления, поэтому рецепты блюд и технологии готовки изложены поэтично и сочно… Однако народные умения постепенно утрачиваются, теряются и забываются: «Нынче память об арбузном мёде ещё жива. А завтра, может, и спросить будет некого»; «…каймачное масло, чуть с кислиной, в прожилках коричневых пенок. Пахучее, вкусное. Теперь его давно нет. И не будет».
Поэтому и звучат в повествовании печальные, даже траурные ноты. Земледельческая и промысловая культура, созидательный настрой в духовном единении с природой постепенно уходят в небытие или в лучшем случае мельчают. Щемит сердце символическая картина урожайного изобилия груш, которым больше некому воспользоваться:
«На ветвях и по земле – жёлтая скатерть. Но так много их потому, что некому собирать, а груши каждый год несут плоды, словно не чувствуя, что хутор давно «умерший».
Попутный образ умирающих селений встречается в «Памяти лета» не один раз: «От старых хуторов осталась лишь память, горестная замета»; «Только и осталось от богатой когда-то станицы: живая церковь средь умирающего гнезда человечьего на донском берегу».
Впрочем, найдутся оптимисты, которые возразят: часть деревень возрождается за счёт горожан, измученных отрицательными достижениями урбанизации и стремящимися к сельскому покою. Но они не будут варить настоящий нардек, ибо не умеют и хлопотно: стоять на жаре у летней печи целый день вместо того чтобы нежиться в гамаке под тенью деревьев или загорать на чистом речном песке после купания. Привезут они с собой синтетический мёд из супермаркета, выпечку – из всевозможных пекарен, коих в городах сейчас полно. Вкусно, питательно, но без души, без кулинарной изюминки каждой хозяйки. Не заменят консерванты в этих лакомствах энергетики солнца, земли и добрых хозяйских рук. И не будет роскоши человеческого общения, если деревенский дом огорожен высоким непроницаемым забором, а его обитатели чётко соблюдают принципы сословного деления.
Где обрести сегодня духовную опору, в чём радость жизни? Как хотя бы на время забыть социально-политический натурализм, набивший оскомину, уйти от мерзостей и грязи информационного пространства? Возможно так, как в рассказе «Чай по-калачёвски»:
«Как всякий живой человек и к тому же старый, конечно же полон я всяких тревог. О себе, о близких, о жизни... Порою тревог пустых, надуманных, стариковских. Слава богу, что перестали меня трогать дела вовсе чужие.
Соседи порой шумят, всякого наслушавшись да начитавшись. То Украина их огорчит; то Палестина с Израилем; Америка тоже досаждает.
От меня всё это очень далеко. Дай бог со своими делами разобраться».
И далее: «Горячий чай, молоком остуженный, мягкий хлеб да текучий мёд. Чашка – за чашкой, неторопливо.
В мире – покой, на душе – покой. Это для чая – главное».
Что это – «сознательная инерция» мрачного персонажа Достоевского? «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить!» Или заслуженный покой булгаковского Мастера? Авторская позиция полемична, ибо даёт широту трактовок. На мой взгляд, Борис Екимов таким образом подводит к мысли о том, что не стоит понапрасну травить собственную душу, если ты не в силах изменить ситуацию. И тогда открывается стержневая идея «Памяти лета»: «Вот и радуйся, что живёшь в этом ослепительном и божественном мире, живи и радуйся с благодарностью в сердце и на устах».
Александр Михайлович Бойников, кандидат филологических наук, член Союза писателей России, г. Тверь
