Горько о крестьянстве

Наш соотечественник-горожанин очень любит рассуждать о деревне. Он искренне переживает по поводу обезлюдения культурно-исторического ядра России. Это выглядит тревожным. Земля, хлеб – в числе наших традиционных ценностей. И вот есть земля, на которой можно что-то растить (тот же хлеб, например), но нет людей, которые бы этим занимались. Которым это было бы интересно и желанно. Отсюда возникает побуждение как-то устроить так, чтобы люди ехали из города в деревню – на землю. Если такой процесс удалось бы запустить, то разве это не было бы подлинным возрождением России? Разве истинная Россия – не крестьянская?

Горожанин обращается к истории (преимущественно, в её художественном изложении), к классической литературе и видит там крестьянина. Это такой онтологически цельный тип, хранитель самой русскости, Микула Селянинович, на котором всё держится и через которого реализуется русская правда.

Насколько этот образ реален? Давайте заслушаем экспертное мнение. В качестве эксперта у нас будет действительно народный писатель – Максим Горький, известный, в частности, тем, что по молодости ходил в народ, путешествовал по России, впрягавшись в народную жизнь, говорил с людьми, примерял их судьбу на себя. Кто лучше него должен понимать народный характер?

У Горького есть работа, которая не издавалась в СССР Это статья «О русском крестьянстве», вышедшая отдельной брошюрой в 1922 году в издательстве И.П. Ладыжникова в Берлине.

В ней Горький задаёт действительно горький вопрос: «где же – наконец – тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века?

В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и – не нашел его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему, прекрасно умеет показать себя простаком. По природе своей он не глуп и сам хорошо знает это. Он создал множество печальных песен, грубых и жестоких сказок, создал тысячи пословиц, в которых воплощен опыт его тяжелой жизни. Он знает, что “мужик не глуп, да – мир дурак” и что “мир силен, как вода, да глуп, как свинья”.

Он говорит: “Не бойся чертей, бойся людей”; “Бей своих – чужие бояться будут”.

О правде он не очень высокого мнения: “Правдой сыт не будешь”. “Что в том, что ложь, коли сыто живешь”. “Правдивый, как дурак, так же вреден”.

Чувствуя себя человеком, способным на всякий труд, он говорит: “Бей русского, – часы сделает”. А бить надо потому, что “каждый день есть не лень, а работать неохота”.

Таких и подобных афоризмов у него тысячи, он ловко умеет пользоваться ими, с детства он слышит их и с детства убеждается, как много заключено в них резкой правды и печали, как много насмешки над собою и озлобления против людей. Люди – особенно люди города – очень мешают ему жить, он считает их лишними на земле, буквально удобренной потом и кровью его, на земле, которую он мистически любит, непоколебимо верит и чувствует, что с этой землей он крепко спаян плотью своей, что она его кровная собственность, разбойнически отнятая у него».

Почему так? Горький в качестве обоснования приводит исторически-географический детерминизм.

«Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик – вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, – воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля – в руках человека, и человек действительно владыка её. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес, труда и творчества предков.

Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина. Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него, и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему. Нигде вокруг не видно прочных следов труда и творчества. Усадьбы помещиков? Но их мало, и в них живут враги. Города? Но они – далеко и не многим культурно значительнее деревни. Вокруг – бескрайняя равнина, а в центре её – ничтожный, маленький человечек, брошенный на эту скучную землю для каторжного труда. И человек насыщается чувством безразличия, убивающим способность думать, помнить пережитое, вырабатывать из опыта своего идеи! Историк русской культуры, характеризуя крестьянство, сказал о нем: “Множество суеверий и никаких идей”».

Понятно, что на таком материале и христианство получается специфичным. Горький пишет: «Существует мнение, что русский крестьянин как-то особенно глубоко религиозен. Я никогда не чувствовал этого, хотя, кажется, достаточно внимательно наблюдал духовную жизнь народа. Я думаю, что человек безграмотный и не привыкший мыслить не может быть истинным теистом или атеистом и что путь к твердой, глубокой вере лежит через пустыню неверия.

Беседуя с верующими крестьянами, присматриваясь к жизни различных сект, я видел прежде всего органическое, слепое недоверие к поискам мысли, к её работе, наблюдал умонастроение, которое следует назвать скептицизмом невежества.

В стремлении сектантов обособиться, отойти в сторону от государственной церковной организации мною всегда чувствовалось отрицательное отношение не только к обрядам и – всего меньше – к догматам, а вообще к строю государственной и городской жизни. В этом отрицании я не могу уловить какой-либо оригинальной идеи, признаков творческой мысли, искания новых путей духа. Это просто пассивное и бесплодное отрицание явлений и событий, связей и значений которых мысль, развитая слабо, не может понять.

Мне кажется, что революция вполне определенно доказала ошибочность убеждения в глубокой религиозности крестьянства в России. Я не считаю значительными факты устройства в сельских церквах театров и клубов, хотя это делалось – иногда – не потому, что не было помещения, более удобного для театра, а – с явной целью демонстрировать свободомыслие. Наблюдалось и более грубое кощунственное отношение ко храму, – его можно объяснить враждой к “попам”, желанием оскорбить священника, а порою дерзким и наивным любопытством юности: что со мною будет, если я оскорблю вот это, всеми чтимое?

Несравненно значительнее такие факты: разрушение глубоко чтимых народом монастырей – древней Киево-Печерской лавры и сыгравшего огромную историческую и религиозную роль Троице-Сергиевского монастыря – не вызвало в крестьянстве ни протестов, ни волнения, – чего уверенно ждали некоторые политики. Как будто эти центры религиозной жизни вдруг утратили свою магическую силу, привлекавшую верующих со всех концов обширной русской земли. А ведь сотни тысяч пудов хлеба, спрятанного от голодной Москвы и Петербурга, деревня защищала с оружием в руках, не щадя своей жизни».

Этот портрет получается категорически несовпадающими с нашими идиллическими взглядами на благообразного и искренне верующего крестьянина прошлых времен, живущего простой и добротной жизнью по православному чину. Мы смотрим в прошлое и видим не реальность, а мечту.

В реальности приходилось иметь дело с массой людей совсем иного толка. Горожане, приходившие в деревню за поиском союзника в деле борьбы за справедливость, просвещение, новую жизнь, сталкивались с глухим сопротивлением. Крестьяне воспринимали всё городское как чужеродное, не вдаваясь в различия. Город ощущался как нечто враждебное, и обнимал сразу всё: и дворян-помещиков, и всякую власть, и образованных (интеллигенцию), и городскую культуру (с её наукой и техническими новинками), и т.д. и т.п. Известно ленинское определение крестьянства как мелкобуржуазного класса. А Маркс и Энгельс считали крестьянство вообще реакционным. В «Манифесте Коммунистической партии» они писали: «Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории».

И далее: «Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата».

То есть классическое крестьянство должно быть изжито. Ему следует переродиться во что-то другое (в пролетариат?).

Горький, кстати, тоже писал нечто подобное: «революция, совершенная ничтожной – количественно – группой интеллигенции, во главе нескольких тысяч воспитанных ею рабочих, эта революция стальным плугом взбороздила всю массу народа так глубоко, что крестьянство уже едва ли может возвратиться к старым, в прах и навсегда разбитым формам жизни; как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей».

Что ж, теперь можно сказать – свершилось. Того крестьянина, плотно связанного с землёй, больше нет. Не потому ли и деревня пустует? Город окончательно победил. И фарш провернуть обратно в мясо не получится.

Андрей Владимирович Карпов, главный редактор сайта «Культуролог»