Есть такая популярная формула, определяющая литературу как искусство слова. Существуют разные виды искусства, каждое из которых использует свой материал для создания художественного высказывания: живопись — краски, искусство танца — элементы движения, а литература — средства языка. Технически это справедливо, и определение не лжёт. Просто оно не говорит всей правды.
Согласно другому определению, под литературой понимают некоторую совокупность произведений: например, все произведения, написанные на русском языке, — это русская литература; все произведения, созданные в Средние века — средневековая литература; материалы, написанные по какому-то вопросу — литература, скажем, по физике твёрдых тел. Нормой любого научного исследования является создание соответствующего раздела; он так и называется «Литература» и содержит перечисление использованных или рекомендуемых автором книг.
Определение литературы через массив написанного является рабочим, но и оно не раскрывает ситуацию полностью. Вот вам вопрос: можно ли считать тексты, не упомянутые никем в разделе «Литература», тоже литературой? А ведь таких текстов великое множество.
Не всякий текст будет произведением. Понятие произведения предполагает, что некий результат употребления слов подлежит рассмотрению в качестве отдельной единицы творчества. Нечто произвели и оно является законченным продуктом труда (в данном случае литературного). А какие-то случайные записи, например, список того, что надо купить, или договор на выполнение работ, хотя и обладают смыслом и даже высокой важностью для конкретных людей, принадлежа к разряду текстов, в число произведений не входят.
Однако граница литературы весьма проницаема. На полках библиотек и книжных магазинов легко встретить сборники писем, которые писались в частном порядке — их авторы и не подозревали, что написанное прочтёт кто-то, помимо адресата. Там же попадаются изданные записные книжки и подлинные дневники — те записи, которые велись для собственных интеллектуальных нужд. Конечно, полно дневников, написанных именно как художественное произведение, с ориентацией на будущую широкую аудиторию, но жанр держится другим устремлением — желанием прояснить всё для самого себя, проговорить откровенно наедине с собой важные для себя вещи. Где-то это стремление лишь имитируется, используется как литературный приём, где-то всё же присутствует в некоторой мере, а какие-то дневники и сейчас пишутся как сугубо внутренний текст. И всё же после смерти автора они могут превратиться в публичную книгу.
Даже упомянутые выше функциональные документы, типа списка покупок или договора о сделке, имеют шанс стать частью корпуса текстов, охватываемых понятием литературы, если иных источников по данному языку, периоду или локации оказывается недостаточно. По ним иногда судят о том, когда впервые появилось какое-то слово или стало использоваться в определённом смысле, какие отношения тогда были между людьми, какая была у них культура.
С другой стороны, огромное количество текстов, написанных именно как произведения, бесследно растворились во времени и никак не могут быть причислены к литературе. Физически текст может существовать — где-то в архиве лежит рукопись, в которую никто не заглядывал, или это — тетрадка на чердаке, затерянная среди всякого хлама, или — файл на жестком диске, снятом со старого компьютера, но подобное существование исторически равно абсолютному отсутствию. Иное произведение нельзя посчитать и забытым — если автор жив и прекрасно его помнит. Возможно, он даже посылал его в различные издательства и журналы. Вполне вероятно, оно прямо сейчас висит в интернете и, в принципе, в любой момент его могут прочесть, но при этом к литературе оно отношения не имеет. И это даже не вопрос качества: то, что произведение хорошо написано, не обеспечивает допуск в литературу.
Справедливо и обратное: литература не застрахована от слабых произведений, ею накоплено немало литературного мусора.
Литература — это не просто сами по себе произведения, это семантическое пространство, в котором находятся эти тексты. Такое пространство возникает в силу множественных обращений — в первую очередь, конечно, прочтений, но также обязательно и других практик, непременно сопутствующих чтению — обсуждения, комментирования, цитирования, рекомендаций. Причастность к литературе — не отсылка к статусу, а способность быть объектом всех этих действий. Произведение, не затронутое подобными действиями, внутри литературы не существует. Его как бы нет. Разница между бытием и небытием такого произведения несущественна.
Довольно часто можно услышать обороты «литературная жизнь» или «литературный процесс». Они порождены этой динамикой, вшитой в наше восприятие литературы. В ней всегда должно что-нибудь происходить — выходить новые книги, возникать дискуссии и перебранки, критики должны перебирать национальные фонды, как Кощей золото в своих сундуках. Постоянно должно звучать: «вот это обязательно прочтите», «не вздумайте это читать», «ах, мы зря это читали, хвалили, превозносили», «Пушкин — вовсе не наше всё». Подобное кипение может быть громким, выплёскивающимся в средства массовой информации, а может быть тихим, академическим, ограничивающимся публикациями в рецензируемых научных журналах. Увеличивающийся перечень статей, упоминающих те или иные тексты, закрепляет их положение в литературе.
В определённые периоды истории семантическое пространство литературы выглядит единым: то, что в нём задаёт тон, интересно всем. Обсуждаемые имена и произведения у всех на слуху, большинство их читало, а прочие знают, о чём речь. Это время большой литературы. Впрочем, большую литературу можно связать с маленькой аудиторией: если грамотных людей немного, довольно просто охватить их всех. При этом важным фактором, конечно, выступает интерес к чтению. Мало знать грамоту, надо хотеть читать и более того — обсуждать прочитанное, причём публично (как уже было сказано, без этого нет литературы). А такой интерес, возникнув сначала среди одной группы людей, обычно оказывается заразительным. Возникает мода на чтение, а потом — и на создание произведений. Литература резко расширяется, мотивируя людей учиться грамоте и вообще получать образование.
Таким образом, большая литература исторически оказывается сопряжена с национальным подъёмом. Если в начале литературная жизнь вовлекает в себя лишь состоятельных людей, обладающих деньгами, чтобы приобретать дорогие книги, временем для досуга и навыками чтения, то впоследствии оказывается, что в процессы чтения и обсуждения вовлечены достаточно широкие массы, структура досуга видоизменяется — чтение забирает себе всё больше времени, отвоёвывая его у других занятий и сна, книги становятся дешевле, возникают иные способы доступа к литературе — в виде журналов, библиотек, публичных чтений.
В конце концов, аудитория расширяется так, что заданный ею объём литературного пространства не позволяет охватить себя одному человеку. Эпоха большой литературы заканчивается. Место единого литературного процесса занимает множество малых, конкурирующих между собой за внимание читателя. Теперь можно быть читающим человеком и не знать произведений, объявленных программными и статусными где-то на другом конце литературы. Литература приобретает сетевой характер.
Такое состояние литературы несёт в себе значительные риски. Во-первых, она больше не связывается с состоянием общества — ни с интеллектуальным, ни с нравственным, ни с социальным. Ценность литературы снижается. Люди перестают осмысливать реальность через художественный текст. От этого страдают не только тексты, но и сама реальность, которая остаётся недоосмысленной. Её интерпретацией теперь занимается исключительно наука, которая по понятным причинам не может быть столь массовой, как литература. Множество людей остаётся без необходимого инструментария для обработки происходящего с ними и вокруг них.
Во-вторых, снижается качество произведений. Статус бытия в литературе теперь может быть обеспечен каким-то одним из многих литературных дискурсов. Такой дискурс довольно просто организовать как своего рода междусобойчик, существующий за счёт активности заинтересованных лиц. «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку» — эта формула, подсмотренная Крыловым, за пределами большой литературы превратилась в непременный закон жизни. Уровень требований к качеству написанного в итоге неизбежно просел.
В-третьих, падает мотивация к чтению. Если литература больше не учит жить, а её наполнение изобилует текстами сомнительного качества, то так ли уж много теряешь, проходя мимо текстов? Это пренебрежение чтением распространяется и на произведения, написанные раньше: поскольку современные книги могут быть проигнорированы, то, вероятно, это может быть отнесено к книгам вообще. Извлечение смысла из текста — навык, который необходимо выработать и поддерживать, а при отсутствии практики книга легко становится резервацией авторского вымысла, и как обратить её содержание своей интеллектуальной или нравственной пользе — не очень понятно. Вчерашние люди и ситуации, устаревший язык, выпавшие из обращения понятия только создают дополнительные барьеры, преодолевать которые у современного человека нет желания.
Решить проблемы сетевой литературы (существующей в виде множественных дискурсов) могла бы качественная критика, которая в каждом дискурсе находила бы достойное внимания и выставляла его как бы на витрину — для интеллектуального обмена. Такие «подсвеченные» вещи становились бы заметны и «непосвящённым» — людям за пределами данного дискурса. Перекрёстное чтение (и обсуждение) достижений локальных дискурсов воссоздавало бы пространство национальной литературы.
Однако такой критики нет, и понятно почему: критик из локального дискурса поневоле отказывается ангажированным. Он придерживается оценок и шаблонов, принятых в своей литературной компании. То, что и как он хвалит, отражает локальный литературный стандарт. Со стороны это может выглядеть неубедительно, непонятно и даже дико. С такой подачи никакого культурного обмена в масштабе общенационального смыслового поля не происходит. Внимание к литературе всё больше утрачивается.
Оптимистический взгляд на проблему состоит в том, что со временем база читающих сократится настолько, что поддерживать многочисленные отдельные дискурсы будет просто некому. В результате они начнут отмирать и на выходе из этого процесса останется только один общий дискурс. А это — подходящее состояние для возникновения новой большой литературы и очередной моды на чтение. Начнётся новый виток на пути национальной культуры.
Андрей Владимирович Карпов, главный редактор сайта «Культуролог»
