Есть вечные темы, которые волнуют русского человека: что есть Русский Народ и что есть Революция, как она происходит, как она проходит и что она приносит? Я не исключение. И потому мне было интересно найти освящение этих вопросов у Михаила Пришвина, который был свидетелем и очевидцем Русской Революции 1917 года.
Я обратился к его книге «Цвет и Крест». Большая часть выписок сделана из разделов «Цвет и Крест» и «Воля вольная. Газетный дневник 1917-1918 гг.».
В трактовке Революций 1917 года и в размышлениях о многонациональном русском народе сложилось много штампов. И потому так важны свидетельства очевидцев, происходивших в России событий. При этом я привожу лишь некоторые выдержки. Желающие большего могут обратиться к первоисточнику.
В какой-то степени это альтернативный взгляд на русскую историю и русский народ, с которым некоторые, а может быть, и многие не согласятся. Но для полноты наших представлений мы должны их знать. Более того, мы должны видеть какие-то аналогии с современностью. На мой взгляд, революционные митинги и настроения начала XX века повторяются и в XXI веке, но уже в виртуальной форме. Многоликий интернет повторяет их: безответственность суждений, отсутствие авторитетов, обилие фейков (ранее сплетен), все это роднит их с революционной стихией. Мы знаем, к каким последствиям все это привело. Что же нас ожидает после аналогичных «разгулов» в интернете? Вдумаемся в то, что написал Михаил Пришвин, и заранее определим свою позицию. Всё равно это придется сделать. Лучше раньше.
Обратимся к выпискам (Пришвин М.М. Цвет и Крест. СПб.2017).
«С раннего детства я ненавижу всякую власть и страшусь её, как ядовитого паука. На сто тысяч один я хоть могу отказаться от власти -999 вокруг меня только и ждут, как бы самим пролезть в пауки… А так вот если бы наша русская жизнь по-настоящему шла, то я думаю, по-настоящему так бы должно: пришел человек к власти – это все равно, что пришел к концу своему богатый и при конце своем нужно ему распорядиться добром, кому что оставить и определить, на какие надобности оставить, и никого в смертный час свой не обидеть. Где власть – тут и смерть тебе, а кто во власти для себя жить хочет тот – паук, и недаром говорят, что за паучиную гибель на том свете 40 грехов прощается» (с. 188-189).
«Прикосновенность к свободе есть и прикосновенность к страданию, но только душу свободную очищает страдание, и нельзя сказать, как говорят, что страдание очищает душу, скорее обыкновенную душу оно убивает; да, их убивает страдание, от того, что они рабы, прирожденные обезьяньего мира» (с. 390).
«Жалость есть тоска по любви, некого любить, ну, и пожалел, а кого всё равно: кошку, собачку, голубя, утопленника винного погреба. Мы, русские, такой жалостливый народ, и предметы нашей жалости разнообразны, как мир вселенный. В жалости нашей нет лица, можно животное пожалеть так же сильно, как человека, но любить животное нельзя как человека...Вся Россия личная куда-то скрылась. Вспомните замечательных наших людей, которых вы знаете, кто из них показался где-нибудь на митинге, кто явлением своей личности окрасил неуемное стадо?...Но если бы сам Лев Толстой теперь показался и сказал бы самое сильное свое слово, то и его бы ошельмовали, довольно было бы в «Правде» написать, что Лев Толстой – буржуй, и слово его не пошло бы в казармы и на фабрики (Современный интернет – аналог митингов 1917-1918 гг. Б. Дверницкий). Цвет народа – лицо его. Не цветет наше время. Потому не принимаю служения и крика во имя безликого, не беру винтовку красногвардейца, и если судьба мне выбор дает сделаться красногвардейцем или утонуть за бутылкой вина (от пули красногвардейца) в мерзлой воде погреба, нырну на самое дно» (с. 136-137). «Чиновник уже кое-что понимал о себе и, может быть, о личном подвиге и хотел быть сам собою, а солдатик был каплей, которой непременно нужно слиться с другою каплей стать бушующей волной… - Усё и усем! Бушевала море над потонувшем чиновником» (с. 134).
«Как трудно, как отвратительно писать, а нужно, необходимо. Писать любя, как раньше писалось, многие могут, потому что тут и малая любовь принимается, а писать, ненавидя, труднее – в этом испытание силы любви. Не огнем, не вином предстоит нам теперь испытание, а силой любви. Боже, дай мне силу писать, ненавидя» (с. 136).
«Волны. Все представляется как волны. Ударили волны о гранит, смыли царственных птиц, неведомо куда разлетелись хищные орлы. Бушуют волны, не дают никому садиться на утес… Но скоро волны уймутся, и птицы опять налетят.
А волны снова возьмутся незаметно гранит подмывать, самое подножие власти, и пока не подмоют и не примут власть в недра свои, до тех пор ничего и не будет особенного» (с. 139. 12.12.1917).
«Когда я лично переживал такую же смуту, какую теперь переживает Россия, мне было так, будто люди вокруг меня стоят неподвижные, а все мы, кто задел свое сердце, кто накипел свою душу, бежали, натыкаясь, как слепые, сумасшедшие ежики в лесу, на неподвижные стволы деревьев. Знал ли я, что еще долго буду жить, - и теперь никто не знает. Так было мне, будто в лесу я густом, и разум подсказал мне единственный путь: обходить неподвижные стволы и привыкать жить между деревьями, не думая о том, чтобы сдвинуть их. В лесу этом я, как ежик, устроил себе гнездышко и жил кое-как, и нажил себе разум лесной, и тряс снаружи колючками. Теперь случилось так, извечно неподвижные стволы лесных деревьев зажили, а мы все, кто двигался, залегли в свои норки и смотрели на них, вспоминали, как в прошлом то же самое было в нашей личной душе» (с. 139-140).
«Не труд, а лень, как избыток отдыха, освободила от работы… Не всякая работа ценна и не всякая лень порочна. Бывает, одно таинственное мгновенье как промелькнувшее воспоминание о светлом, всемогущем существе человека – и раб в один миг освобождается и других освобождает от подневольного рабства» (с. 373-374).
«Мы, русские люди, как голыши скатались за сотни лет в придонной тьме, под мутной водой катимся и не шумим. А что этот будто бы нынешний шум, это мы просто все зараз перекатываемся водою неизвестно куда – не то в реку, не то в озеро, не то в море-океан» (О революциях 1917 года).
В заключение приведу важнейшее высказывание Михаила Пришвина: «Я» – можно сказать только на родном языке».
Борис Георгиевич Дверницкий, русский мыслитель, публицист
