Публикацию (приближенную к современной орфографии) специально для Русской Народной Линии (по первому изданию: Коринфский А.А. Народная Русь: Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа. - М.: Изд. книгопродавца М.В. Клюкина, 1901) подготовил профессор А. Д. Каплин.
+ + +
LIV. Звери и птицы
Разношерстное-разновидное царство зверей, как и разноперое-разноголосое царство птиц, населяющих обступающие человека поля, луга, леса и горы, не только не обойдено живучим словом народной Руси, но отразилось в его прозрачной глубине со всеми своими особенностями. И сказы-предания, и песни, и пословицы, и загадки, и поговорки, и присловья запечатлели в себе оба эти царства во всем их пестром многообразии. То величаво-спокойную речь ведет о них народ-сказатель, то окружает их дымкой таинственного-нездешнего, то пылает от них гневом, то обвивает их кроткой ласкою воспоминания. Мешая дело с бездельем, от страха-ужаса переходя к веселой шутке, он обрисовывает весь этот мир, близкий богатырскому духу пахаря, живущего, как жили и его давние пращуры, заодно с матерью-природою, дышащего одним дыханием с нею.
Зерцало простонародной мудрости - «Книга Голубиная» - устами царя Давыда Евсеевича называет «Индрика-зверя» главою и владыкой звериного царства. «Так и Индрик-зверь всем зверям мати», - гласит «перемудрое» слово и продолжает, наделяя этого диковинного зверя самыми чудесными свойствами:
«Почему тот зверь всем зверьям мати?
Что живет тот зверь во святой горы,
Он и пьет, и ест из святой горы,
И он ходит зверь по поднебесью,
Когда Индрик-зверь разыграется,
Вся вселенная всколыбается:
Потому Индрик-зверь всем зверьям мати!»
В этом сказочном звере легко, по самому его наименованию, узнать единорога, представлявшегося и в не особенно стародавние годы загадочным существом, с которым связывалась в суеверном воображении мысль о сверхъестественной силе и мудрости. Еще в XVII столетии рогу этой «матери всем зверьям» приписывались целебные свойства, и уверенность в этом была настолько велика, что даже царь Алексей Михайлович, по свидетельству дворцовых книг (1655 г.), соглашался за три таких рога заплатить десять тысяч рублей соболями и мягкою рухлядью. Сведущие в целении болезней русские люди того времени были убеждены, что рог единорога не только может оказывать помощь в различных болезнях, но и дает владеющему им человеку уверенность в цветущем здоровье на всю жизнь долголетнюю. «Длиною этот рог до шести пядей и светел, как светло», - повествуют о нем письменные люди, современники Тишайшего царя.
Над птичьим царством ставит седая народная мудрость не менее удивительную Страфиль («Естрафиль», «Страхиль» и «Стратим» - по иным разносказам) птицу. «Страфиль-птица всем птицам мати», - гласит она, - «что живет та птица на синем мори, она пьет и ест на синем мори; когда эта птица вострепéнется, все синее море всколебается. Потопляет море корабли гостиные, с товарами драгоценными, и топит гостей, гостей торговыих, побивает судна, судна поморския: потому Страфиль-птица птицам мати»...Что это за птица Страфиль остается для наших дней загадкою, потому что, хотя она и напоминает страуса по имени-прозвищу, да тот, как известно, никогда не живывал «на синем мори».
Пословицы, поговорки и всевозможные присловья-прибаутки о звере с птаством пошли в народную Русь больше всего с лесных мест, наособицу богатых зверо- да птицеловами. Облетая на крыльях живучего слова светлорусский простор, переходя из одних словоохотливых уст в другие, они видоизменялись, сообразно с бытом-обиходом той или другой округи, по которой пролегала им путь-дороженька, никакими рогатками-заставами не перегороженная, никем-никому не заказанная. Местные наслоения придавали вольному словесному богатству пестроцветную окраску, из-за которой порою не так-то легко и угадать-распознать, где родина того или иного речения, - олончанин ли, или туляк, или - чего доброго! - обитатель Костромы («недоброй стороны») оговорился-обмолвился им впервые.
«Зверье прыскучее (порскучее?) - Божье стадо!» - гласит народная молвь крылатая, договариваючи к этому: «Пастух всем зверям - Егорий!», «Хранит Господь и дикого зверя!», «У Бога - всякому корму много; всех Господь наделил - кого хлебцем, кого хлебушкой, - не за что ему и зверя лесного обделять: не хлебом, так травой накормит, травы кто не ест - другим зверем-птицей!» и т. д. Немного слов на языке у русского народа про все звериное царство огулом, но множество - про каждого зверя наособицу, начиная царь-зверем (львом), малою мышкою-норушкой кончая. «Знают и зверя по шерсти, как человеку человека по обличью не распознать!», «По когтям да по зубам зверей знать, а человека - по глазам видать!», - говорит он, - «Зверь зверю - человек; человек человеку - зверь!» - приговаривает.
Ко птицам-птахам куда приветливее народное слово, чем к зверю, - знать, ему, крылатому, летающие создания Божий больше по сердцу, чем бегающие-порскающие. Зовет краснослов-народ птиц - Божьими, небесными, вольными; порою он завидует им, поневоле на одном месте сидючи. «Эх, крылья бы, крылья мне! Птицей взвился бы, полетел!» -говорит его встосковавшееся по чем или по ком-либо сердце: «Не птах - не полетишь!», «Снесите, вольные птицы, поклон на родимую сторонушку!», «Дайте крылья, крылья мне перелетные!» «Молодость - пташка вольная, старость - раком пятится, черепахой ползет!», «Без крыльев и птица - ком; без воли и радость - не в радость, на свободе и горе - вполгоря!» и т. д. «Что ему делается: ни сеет, ни жнет, как Божья птаха живет!» - говорят деревенские краснословы про безпечных людей, применяя к ним евангельские слова: «Воззрите на птицы небесныя»... «Птица не сеет, не жнет, а сыта живет!» - добавляют другие к этому. Но, по народному же слову, и птица - птице рознь: «У всякой пташки свои замашки!», «Всяка птица своим голосом («свои песни» - по иному разносказу) поет!». «Птицу знать по перьям, сокола - по полету!» Задумываясь над счастьем, посельщина-деревенщина приговаривает: «Счастье - вольная пташка; где захотела, там и села!» По крылатому народному слову - «Нет дерева, на которое не садилась бы птица; а мимо скольких людей счастье, не глядя, проходит?» Вместе с зорькою поднимается пахарь со своего жесткого ложа, вместе с солнышком принимается за работу, памятуя завет дедов-прадедов - набожных-благочестивых людей - о том, что, кто не трудится, тот пусть и не ест, что «трудовой пот - вернее денег» и т. п. Как же ему было не обмолвиться такими поговорками, как, например: «Ранняя птица носок прочищает, поздняя глаза продирает!», «Какая пташка раньше проснулась, та и корму скорее нашла!», «Рано птица с гнезда поднялась - сытнее детят-птенцов накормила!» Знает народ-хлебороб, что без родительских советов да наказов не стать молодому подростку заправским пахарем-хозяином. «Птица не только деток кормит, а и летать учит!» - вылетело у него из уст мудрое - хотя и немудреное - слово. «Учись, умная голова, у глупой птицы, как детей учить!» - наставляет большак семьи молодожена сына (либо внука). «И птица за собой выводок водит!» приговаривает он несмышленой молодухе-снохе, оставляющей без призора свою детвору да все про девичьи хороводы вспоминающей. «Краснá птица перьем», - повторяет простодушная народная мудрость, - «а человек - ученьем!» Не любо широкой русской душе видеть о бок с собою не в меру кичащихся своим случайным положением, слишком высоко задирающих нос выскочек: «Не велика птица!» - роняет она в их сторону меткое слово. «И на вольную птицу есть укорота - силки да тенета!», «Залетела птица выше своего полета!», «Высоко летишь, где-то сядешь!» - слово за словом оговаривают в народе таких людей. «По пташке и клетка!» - осаживает поседелая старина-старинушка беспрестанно жалующихся на свою судьбу птиц невысокого полета, не заслуживающих лучшей участи, чем та, которая выпала на их долю. «Все есть, только птичьего молока нет!» - ведет народная Русь свою речь о чьем-либо несметном богатстве, но тут же сама себя оговаривает: «Птичьего молока хоть в сказке найдешь, а другого отца-мать и в сказке не сыскать!» О ротозеях-простецах сложился прибауток: «Поймал птицу-юстрицу, пошел по рынку, просил полтинку; подали пятак - отдал и так!..»
Жизненный опыт целыми веками подсказывал русскому народу те приметы, перед которыми с некоторою долей изумления останавливаются даже умудренные наукой люди, не знающие, чем и как объяснить их происхождение. Не все приметы оправдываются на деле, но твердо верит в их непреложность простая душа суеверного пахаря. Так, например, опытные охотники, зверующие из поколения в поколение, говорят, что не к добру оставлять убитого зверя в поле. Появится много зверья в соседних с селами лесах - к голодному году. Бежит зверь из лесу неведомо куда - к лесному пожару (а по словам других - к зáсухе). О птицах свои приметы, на особый лад сложившиеся. Увидит зоркий глаз мужика-погодоведа, что купаются в пыли подорожной мелкие птахи-щебетуньи, дождя начнет ждать. Если сидит-ощипывается домашняя птица - к ненастью, «вольная» - к ведру. Летят стаями пташки на конопляники - к завидному урожаю конопли. Но как об отдельных породах звериных, так и о птичьих семьях, существуют приметы - о каждой наособицу.
Изощряясь в словесном единоборстве, деревенские краснословы всегда не прочь загануть захожему человеку и загадку. Подчас такую загадают, что в тупик встанет не набивший разума на догадливости, не наваривший в житейской кузнице языка новичок. «Зверок - с вершок, а хвост - семь верст!» (игла с ниткой), «Деревянная птица, крылья перяные, хвост железный!» (стрела), «Одна птица кричит: мне зимой тяжело, другая кричит: мне летом тяжело, третья кричит: мне всегда тяжело!» (сани, телега и лошадь). «Махнула птица крылом, покрыла весь свет одним пером!» (ночь), «Летела птица через Божью светлицу: тут мое дело на огне сгорело!» (пчела и церковь), «Дважды родился, ни однова не крестился, один раз умирает!» (птица) - сыплет загадками наша деревня.
Русский народ, величающий «Индрика-зверя» всем зверям матерью, признает, однако, за царя царства звериного и могучего льва. Но гордый властитель пустынь и степей мало знаком нашему пахарю-сказателю, знающему о нем больше понаслышке да по лубочным картинкам. Потому-то и обмолвилась о нем русская крылатая молвь словно мимоходом. «Лев мышей не давит!» - гласит она в укор сильным людям, притесняющим слабых. По старинному, и теперь еще не отжившему времени-века, поверью, лев строго блюдет свою царскую власть: «спать - спит, а одним глазом видит». Про тигра, кровожадного соседа царь-зверя, только и знает народная Русь, что он «лютый». Но зато из этой могучей породы облюбовала она в своем живучем слове дальнюю родню льва могучего да тигра лютого - нашу красавицу домашнюю кошку, перенявшую от обоих понемногу свой нрав-обычай. Дикой кошки совсем не знает народное слово, а о своем домашнем «тигро-льве» насказало и невесть сколько поговорок всяких. «Кто кошек любит - будет жену любить!», «Без кошки не изба (без собаки не двор)!», «Знает кошурка свою печурку!», «На мышку и кошка зверь!», «Кошки дерутся - мышкам приволье!», «Напала на кошку спесь, не хочет и с печки слезть!», «Любит кошка молоко, да рыльце коротко!», «Лакома кошка до рыбки, да в воду лезть не хочется!» - говорит-приговаривает наш краснослов-народ, применяя связанные с видом-нравом кошки поговорки ко всевозможным явлениям человеческой жизни. «Поклонишься и кошке в ножки!» - говорится гордецу, которому на роду написано переломить свою спесь-гордость. «У них лады, что у кошки с собакой!» - кивают головой на сварливую супружескую чету. «Захотел от кошки лепешки!» - машут рукою при рассказе о чьей-либо сомнительной щедрости. По простонародной примете: кошка свертывается клубком - к морозу, крепко спит брюхом кверху - к теплу, скребет лапами стену - к ветру непогожему, пол - к замети-вьюге, умывается - к вёдру (и к приходу гостей), лижет хвост - к дождю, на человека тянется - обновку (корысть) сулит. Существует старинное поверье, что кошка так живуча, что только девятая смерть и может ее «уморить до смерти». Загадки загадывает посельщина--деревенщина про этого живучего зверя такие, как например: «Две ковырки, две подковырки, один вертун, два войка, третья маковка!», или: «Выходит турица из-под каменной горицы, спрашивает курицу турица: - Курица, курица! Где ваша косарица? - Наша косарица лежит на пещерских горах, хочет ваших детей ловить. - Ах, горе горевать: куда нам детей девать?» (крыса, кошка, мыши и печь), или: «Идет Мырь-царь, навстречу Мырь-царю Гласим-царь: - Где видел Смотряк-царя? - Смотряк-царь подымается на звеновские горы, со звеновских гор - на пещерские горы, со пещерских гор в Стратилатово царство!» (мышь, петух и кот). В целом ряде других, подобных этим, загадок загадывает народная молвь про кошку и обреченную ей добычу. Мышь зовут «сивой буренкою», приговаривая, что ее «и дома не любят, и на торгу не купят». «Под полом-полом ходит барыня с колом!» - гласит о ней старая загадка. «Мала-мала, а никому не мила!» - подговаривается другая. А и как тут любить этого маленького серенького зверька русскому пахарю, когда об иную пору мышиный народ у него чуть не весь хлеб на гумнах да по амбарам поедает! Недаром заводит русский мужик кошек для борьбы с этим страшным для него зверем и даже особыми заговорами, из уст ведунов-знахарей, заговаривает свои скудные запасы «от мышеяди».
Кошка у древних египтян
считалась священным животным. У всех народов она была спутницею колдунов.
Народное суеверие приписывает ее видящим в темноте глазам необычайную силу,
почерпнутую из мира таинственного. Трехшерстная кошка, по мнению наших пахарей,
приносит счастье тому дому, где живет; семишерстный кот является еще более
верным залогом семейного благополучия. По словам русских сказок, кошка - чуть
ли не самое смышленое животное. Она сама «сказывает сказки» и не хуже дотошного
знахаря умеет «отводить глаза». «Кот-баюн» был наделен голосом, слышным за семь
верст, и видел за семь верст; как замурлыкает, бывало, так напустит, на кого
захочет, заколдованный сон, которого и не отличишь, не знаючи, от смерти.
Черная кошка является, по народному слову, олицетворением нежданного раздора:
«Им черная кошка дорогу перебежала!» - говорят о врагах, недавно еще бывших
чуть не закадычными друзьями. В стародавние годы знающие всю подноготную люди
говаривали, что на черную кошку можно выменять у нечистой силы шапку-невидимку
и неразменный червонец. Нужна-де ей, окаянной, черная кошка, чтобы прятаться в
нее на свят Ильин день, когда грозный для всякой нежити-нечисти пророк сыплет с
небес своими огненными стрелами. Еще и в наши дни говорят на Руси, что, кто
убьет чьего-нибудь любимого кота, тому семь лет ни в чем удачи не будет. Кто
любит-бережет кошек, того этот хитрый зверь охраняет от всякой «напрасной
беды». Много и других поверий связано с ним в богатом суеверной памятью русском
народе.
Собирающий дани-выходы с пчелиных бортей и пасек, лесной воевода медведь, исстари веков живущий по соседству с краснословом-пахарем, дал обильную пищу его красному слову-преданию. Запечатлелся он своим неуклюжим обликом во многом-множестве пословиц, поговорок, прибауток и загадок, каждая из которых росла-повыросла на утучненной веками почве народной жизни - веками богатырского труда, подвижнического терпения и простодушной мудрости. Окрестил русский народ медведя Мишкой, Михайлой Иванычем величает, Топтыгиным прозываючи. Распознали-разведали двуногие соседи обитателя лесных берлог весь норов его, знают, что незлобив и даже добр по-своему -по-медвежьему- он, если его не трогать; но что охотникам, выходящим на него с топором да с рогатиной, совсем напрасно полагаться на его доброту: умеет он быть грознее грозного воеводы - того и гляди из «косолапого Мишки» превратится в свирепое лесное чудовище. «Отпетыми» зовут завзятых медвежатников, при каждом выходе на охоту провожая их, как на смерть. «Всем пригнетыш!» - прозвали медведя даже и по тем местам, где еще на нашей памяти водили их на цепи с кольцом в губе вожаки, заставлявшие лесных воевод давать и серому люду деревенскому, и господам-боярам целые представления: показывать, как ребята горох воровали, как пьяные мужики по канавам валяются, как старые старухи, как молодые молодушки ходят, и всякие иные премудрости. Плясал медведь на цепи, угощался медком да винцом, потешал честной люд православный, а сам - только бы сорваться с цепи! - все в лес норовил убежать на свободное житье привольное. Оттого-то, вероятно, и сложилась старая пословица ленивых работников, любящих откладывать со дня на день свою, даже и урочную, работу: «Дело не медведь - в лес не убежит!» Увалень-медведь: идет-нейдет, сопит, с боку на бок переваливается, а ломит наверняка: где прошел, там и чуть не просека в лесу. Присмотрелся к его «вожеватости» деревенский приметливый люд: «Экий медведь!» - говорит он о неповоротливых мужиках - «Так и прет, не разбирая!»; «У него все ухватки медвежьи: как увидит, облом, так и облапить норовит!» -оговаривают привередливые красные девушки неуча-парня. «Корова комола (безрога), лоб широк, глаза узеньки; в стаде не пасется и в руки не дается!» - обрисовывает самарская загадка пасущегося весной-летом в лесных трущобах, а на зиму заваливающегося в теплую берлогу да целую зиму сосущего свою жирную лапу медведя. «Медведь - лешему родной брат, не дай Бог с ними встренуться!» - говорят симбирские подлесные жители, а сами (кто посмешливее!) приговаривают, прибаутки ладят: «Ванька малый, где был? - У Тули! -Чего ел? - Дули! - Кого видал? - Воеводу! - В чем он? - В черной шубе и кольцо у губи!» От псковичей пошла гулять по светлорусскому простору такая загадка в лицах: «Пошел я по тухтухту (на охоту), взял с собой тавтавту (собаку), нашел я храп-тахту (медведя); кабы не тавтавта, съела бы меня храп-тахта!» О том, как собирает медведь дань с народа пчелиного, существует немало всяких россказней.
По медвежьему хотенью и зима студеная длится: как повернется он в свое берлоге на другой бок, так и зиме ровно половина пути до весны осталась.
Волк, лиса и заяц стоят следом за медведем, лесным воеводою, в словесном воспроизведении народной Руси, причем каждый из этих трех представителей дикого звериного царства вносит в общую картину последнего свои, только ему одному присущие, черты. Первый является ярким воплощением злобного хищничества; вторая - сама хитрость, умеющая заметать хвостом следы своей вороватости; третий - воплощенная трусость и незлобивость. Самыми выразительными для них можно назвать присловья: «Из-под кустика хватыш!» (волк), «В чистом поле увертыш!» (лиса) и «Через путь предыш!» (заяц). Едва ли возможно точнее определить в немногих словах весь их нрав-обычай.
Еще лучше медвежьей
знакома волчья повадка русскому пахарю, то и дело приходится ему сталкиваться
лицом к лицу с этим хищником: то зарежет он корову, забредшую из стада в лес,
то дерзко ворвется в самую средину стада и выхватит овцу-другую, а то даже
заберется темной ночью на двор, если голоден очень. «Волка ноги кормят!» -
говорит народная Русь, а сама приговаривает: «Не за то волка бьют, что сер, а
за то, что овцу съел!» Но тут же и применяет она волчьи качества к своему брату-человеку,
не отдавая предпочтения последнему: «Двуногий волк опаснее четвероногого!»,
«Сытый волк смирнее ненасытного человека!» Сплошь да рядом можно услышать такие
пословицы-поговорки, как: «Стань ты овцой, а волки готовы!», «Выть тебе волком
(с голоду) за твою овечью простоту!», «Пастухи воруют, а на волка поклеп!»,
«Видать волка и в овечьей шкуре!», «Пустили волка в хлев!», «Сказал бы
словечко, да волк недалечко!» Видит краснослов-народ около себя всяких
хищников, но, и видя, не сидит из предосторожности у себя по запечью: «Волков
бояться - в лес не ходить!» - говорит он, выходя прямо к ним навстречу. Слышит
мужик-простота, что о бок с ним возводят на кого-нибудь злую напраслину,
невольно вырывается у него поговорка: «И то бывает, что овца волка съедает!»
Пригляделся он к хищному люду: «Не клади волку пальца в рот - откусит!» -
гласит о последнем крылатая молвь. «Дай денег в долг, а порукой будет волк!» -обмолвилась
народная Русь о любителях занимать без отдачи; «Как волка ни корми, все в лес
глядит!» - о людях, которых не приручить; «Отольются волку овечьи слезы!» - о
том, что не избежать злому человеку заслуженного волчьим нравом возмездия;
«Обманет - в лес, как волк, уйдет!» - о ненадежном товарище-сотруднике; «И
волки сыты, и овцы целы!» - о таких случаях, когда концы недоброго дела
спрятаны в воду, а те, над кем это дело сделано, еще не совсем обобраны.
Приходится кому-нибудь случайно покривить душой, не под силу против всех прямой
дорогой идти, когда все колесят вокруг да около; и вот - в оправдание готова у
него подсказанная горьким опытом поговорка: «С волками жить - по волчьи выть!»
Простонародные приметы гласят, что если перебежит путнику дорогу волк, это - к
счастью; покажется много волков в какую зиму под деревней - к голоду. В
некоторых местностях называют волка «страхом»: «Страх (волк) тепло (овцу)
волочет!» - говорят рязанцы, любители загадок; «Страх тепло тащит, а тепло -
караул кричит!» - вторят им симбирские краснословы. По всему светло-русскому
простору ходит такая загадка о волках: «За лесом, за лесом жеребята ржут, а
домой нейдут!» По стародавнему поверью, от нападения волков можно зачураться
путнику именем св. Георгия Победоносца: но это только в таком случае, когда
тот, на кого нападают волки, не обречен им на растерзание за грехи. Белый волк -
царь-волк; если встретится с ним человек - не быть ему живому, даже если в
руках ружье.
Волк, по народным сказаниям, является олицетворением темной тучи, заслоняющей солнце, и вообще темноты. «Пришел волк (темная ночь) - весь народ умолк; взлетел ясен-сокол (солнце) - весь народ пошел!» - загадывается старинная загадка. «Облакыгонештеи от селян влъкодлацинарицаються; егдаубопогыбнетьлоуна или слънце-глаголють: влъкодлацилоунуизъедоша или слънце; си же вься басни и лъжа суть!» - говорится в Кормчей Книге. Волком иногда оборачивался, по слову языческой старины, даже сам Перун, появляясь на земле; колдуны и ведьмы старались подражать богу богов славянских. В одном из наиболее древних заговоров причитается о том, что на сказочном острове Буяне «на полой поляне светит месяц на осинов пень - в зеленой лес, в широкой дол. Около пни ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый...» Повторяющиеся не только на Руси, но и у всех славянских и соседних с ними народов сказки об Иван-царевиче и сером волке наделяют этого зверя-хищника даже крыльями. Летает он быстрее ветра, переносит - серый - на своей спине царевича из одной стороны света белого в другую, помогает ему добыть чудесную жар-птицу, золотогривого коня и всем красавицам красавицу - Царь-Девицу. Говорит этот сказочный волк голосом человечьим и одарен необычайной мудростью. Старинное малорусское поверье подает пахарю-скотоводу совет класть в печку кусок железа - в случае, если отобьется от стада, забредет в лес животина, ни за что не тронет тогда ее лютый зверь-волк. С зимнего Николы, говорит народ, начинают волки рыскать стадами по лесам, полям и лугам, осмеливаясь нападать даже на целые обозы. С этого дня вплоть до Крещенья - волчьи праздники. Только после крещенского водосвятия и пропадает их смелость. По рассказам ямщиков, волки боятся колокольного звона и огня. Поддужный колокольчик отгоняет их от проезжего: «Чует нечистая сила, что крещеные едут!» - говорит бывалый, состарившийся за ямской гоньбою люд. Во всей новгородской округе для предохранения скота от волков, в зимнее время подбирающихся по ночам к задворкам, еще недавно было в обычае обегать села-деревни с колокольчиком в руках, причитая под звон: «Около двора железный тын; чтобы через этот тын не попал ни лютый зверь, ни гад, ни злой человек!» Верящие в силу колдовства люди рассказывают, что если навстречу свадебному поезду бросить высушенное волчье сердце, то молодые будут жить несчастливо. Волчья шерсть считалась в старину одною из злых сил в руках чародеев.
Собака - одной породы с
волком, но с давних времен стала его лютым врагом, защищая-оберегая хозяйское
добро. Недаром сложилась неизменно оправдывающаяся в жизни поговорка: «Собака -
человеку верный друг!» Заслышит волк собачий лай, сторонкой норовит обойти,
знает, серый, что зубы-то у этих сторожей острые, а чутье - на диво. О своем
верном друге-стороже насказал краснослов-пахарь немало всяких крылатых словец,
и все они в один голос говорят о собачьей привязанности, о собачьем «нюхе»
(чутье), о собачьей неприхотливости. По собачьему лаю узнает сбившийся с дороги
путник, где поблизости жилье человеческое. По нему же загадывают на Святки и
красные девушки: «Гавкни, гавкни, собаченька, где мой суженый!» Многое-множество
примет связано с хорошо знакомым деревенскому человеку собачьим нравом. Если
собака, стоя на ногах, качается из стороны в сторону - к дороге хозяину; воет
пес, опустив морду вниз (или копает под окном яму) - быть в доме покойнику;
воет, подняв голову - ждут пожара; траву ест собака - к дождю; жмется к
хозяину, смотря ему в глаза - к близящемуся несчастью; мало ест, много спит - к
ненастной погоде; не ест ничего после больного - дни того сочтены на небесах.
«Не бывать волку лисой!» - говорит старая пословица. И впрямь так: весь нрав ее - на свою особую стать. Зовет ее народ «кумушкой», «Патрикеевною» величает. «Лисой пройти», в его устах равносильно со словом схитрить («спроворить»); есть даже особое словцо - «лисить». Лиса - слабосильнее волка не в пример, да, благодаря своей повадке, куда сытнее его живет. Она - «семерых волков проведет»: как ни стереги собака от нее двор, а все курятинки добудет. «Лиса и во сне кур у мужика в хлеве считает!», «У лисы и во сне ушки - на макушке!», «Где я лисой пройдусь, там три года куры не несутся!», «Кто попал в чин лисой, будет в чине - волком!», «Когда ищешь лису впереди, она - позади!», «Лиса все хвостом покроет!» - перебивают одна другую старинные пословицы-поговорки. «У него лисий хвост!» - говорится о льстивых хитрецах.
В простонародных сказках
лиса, обыкновенно, выводится о бок с зайцем, который представляется рядом со
своей пушистой соседкой еще трусливее и беззащитнее. «По лесу-лесу лисье жаркое
в шубейке бежит!» - загадывают про него на среднем Поволжье. «Труслив, как
заяц!» - говорят в просторечье о робких не в меру людях. Зовут белого зимой,
серого по осени, рыжего летом трусишку-зверька «косым». Все поговорки о нем -
охотничьи. «Делу время - потехе час!» - говаривали с давних дней на Руси. И
вот, любо охотнику целыми часами гоняться за косым. «Коня положу, да зайку
ухожу!», «Не дорог конь - дорог заяц!», «Рубль бежит, сто догоняют!» Перебежит
косой заяц дорогу - лучше вернуться домой, по охотничьей примете, а то никакого
толку не будет весь день.
Трусоват заяц, а есть на свете и другой зверь, что,
по народному слову, и его боится: лягушка, прячущаяся в своей болотине при виде
такого страшилища... В песнях зайцу-трусу посчастливилось - не «косым» зовут
там его, а «заинькой» величают. Его именем прозываются в северной и средней
полосе России особые игровые-хороводные песни (в Вологодской, Тверской,
Псковской, Вятской, Тульской, Новгородской и Орловской губерниях). «Заинька, по
сеничкам гуляй-таки, гуляй; серенький, по новеньким разгуливай, гуляй!» -
запевается одна из таких «заинек-песен». «Заинька, и где был, побывал?
Серенький, и где был, побывал? - Был, был, парень мой, был, был, сердце мой, я
во лесе в ельничке, во зеленом сенничке!» - вторит ей другая, в ином месте
записанная. «Что ж ты делал, заинька? Что ж ты делал, беленькой? - Я капусту
ломал, зеленую поглодал!» - заливается третья, переносящая заиньку из лесу в
огород. Каждая из этих песен продолжается вопросами о том, что делал заинька,
которого, кстати сказать, изображает ходящий в кругу хоровода, и кончается
припевом, вроде: «Заинька, поклонись, серенькой, поклонись! Заинька, кого
любишь, серенькой, кого любишь, заинька, поцелуешь, серенькой, поцелуешь»...
Заинька-парень целует которую-нибудь из девушек под припев хоровода: «Вот как,
вот так, поцелуешь!»... После этого его заменяет поцелованная, а он
присоединяется к поющим, которые заводят новую песню-«заиньку». Чаще всего, -
если в кругу стоит-ходит девушка, - поется: «Стелю, стелю постелюшку, стелю
пуховую!», кончающаяся словами: «Кого люблю, кого люблю, того поцелую!»... Заяц
не только воплощение трусости, но и олицетворение быстроты. Потому-то быстрое,
едва уловимое мелькание отблеска солнечных лучей на стенах, потолках и полу
называется «зайчиком». Это название относится в народе и к синим огонькам,
перебегающим по горящим угольям. В старину повсеместно на Руси зайчатина
считалась поганой пищею; еще и до сих пор не везде станут у нас есть зайца, не
говоря уже о староверах-раскольниках, у которых это прямо-таки воспрещается.
Простонародное суеверие не советует вспоминать о зайце, плавая во время купания:
Водяной утопить за это может.
Белка, красивый пушистый
зверек, столь оживляющий своим непоседливым бойким нравом пустынное безмолвие
северных угрюмых лесов, то и дело упоминается в старинных русских сказках.
Перепрыгивает она с ветки на ветку, поет-распевает, по словам сказочников,
веселые беличьи песенки, а сама - знай грызет орехи: не простые орехи, скорлупа
у них из чистого золота, а зерна-ядрышки - жемчужные. Если случайно забежит из
лесу в деревню белка, быть для всей деревни худу - гласит седое народное слово.
Оно же, это умудренное многовековым опытом слово, сохранило до наших дней
поверье о том, что, если волки воют по залесью да белки скачут по опушкам, -
надо ждать либо морового поветрия, либо войны. «Вертлява, а не бес!» -
загадывается про белку.
Из других представителей
звериного царства упоминается в сказаниях русского народа об олене. Воображению
славянина-северянина, жившего обок с нéрусью-оленеводами, каждое грозовое
облако представлялось оленем, везущим по небесному морю-океану колесницу Перуна-громовника.
С Ильина дня, по наблюдениям деревенских погодоведов, холодеет в реках и озерах
вода. Народ перестает с этой поры купаться, говоря, что грех и ни к чему
доброму не поведет купанье после того, как «олень омочит свой хвост». С этим
поверьем имеют немало общего германские предания о «солнечных оленях». Среди
русских свадебных песен попадаются и такие, в которых речь идет об олене с
золотыми рогами. «Не разливайся, мой тихий Дунай!» -поется в одной из них,
записанной в Московской губернии: «Не заливай зеленые луга; в тех ли лугах
ходит оленюшка, ходит олень - золотые рога. Мимо ехал свет Иван-господин: - Я
тебя, оленюшка, застрелю, золотые роженьки изломлю! - Не убивай меня, свет Иван-господин!
В некое время я тебе пригожусь: будешь жениться - на свадьбу приду, золотым
рогом весь двор освещу!» («... в терем взойду, всех гостей взвеселю!» -
добавляется к этому в тождественном во всем остальном саратовском разнопеве).
Старинные сказки, родственные по содержанию у всех народов, ведут, между прочим, речь и про баснословную «птицу-льва» («гриф-птица»), представляющуюся воображению сказочников наполовину птицей (голова и крылья орлиные), наполовину зверем (туловище и ноги льва). Перья у этого птице-зверя заострены, как стрелы; когти и клюв у него - железные. Величиною он - с гору. Сказочные добры молодцы, отправляясь в тридесятое царство, в тридесятое государство за невестами, приходят к синему морю - нет переправы через необозримую водную пустыню... Велят они рыбакам зашить себя в лошадиную шкуру и положить на берегу. Прилетает ночью гриф, схватывает шкуру и переносит в ней добра молодца за море, разрывает тогда он булатным мечом свою оболочку и выходит на белый свет, пугая неожиданностью чудовищного перевозчика, только что собиравшегося было позавтракать принесенной добычею. Птицы летают так быстро, как ветер, - а есть и быстрее его, - говорит народ. Болести лихие-повальные напускаются по ветру, оттого и слывут «поветриями». И самая смерть представлялась иногда суеверному воображению имеющею птичий лик. Чуме придал народ вид утки со змеиными головою и хвостом; холера в некоторых захолустных уголках олицетворяется огромною черной птицею, пролетающей над деревнями-селами по ночам и задевающею железными крыльями воду. «Птицей-Юстрицею» величает смерть старинная загадка о ней.
«На море на окияне,
На острове Буяне
Сидит птица-Юстрица.
Она хвалится-выхваляется,
Что все видала,
Всего много едала:
И царя в Москве,
Короля в Литве,
Старца в келье,
Дитя в колыбели...»
«Жар-птица» русских сказок, по объяснению А. Н. Афанасьева, является одним из воплощений бога-солнца и в то же самое время - бога-грозы. Во всяком случае, она создана народным воображением из представлений о небесном огне-пламени. За этою птицей, приносящею тому, кто овладеет хоть одним ее пером, всякое счастие, отправляются один за другим в неизведанный путь сказочные добры молодцы. Живет она в тридесятом царстве Кощея Бессмертного, в окружающем терем Царь-Девицы райском саду с золотыми яблоками, возвращающими молодость старцам. Днем сидит жар-птица в золотой клетке, напевает Царь-Девице райские песни; поет она - из клюва скатный жемчуг сыплется. Ночью вылетает она в сад, перья у ней отливают златом-серебром, вся она - как жар горит; как полетит по саду, весь он светится разом. Одному перу ее, по словам сказок, «цена ни мало, ни много - побольше целого царства», а самой жар-птице и цены нет.
Древнегреческое предание о Феникс-птице, возрождавшейся из собственного пепла, имеет нечто родственное с нашим о жар-птице. «Та (Феникс) убо птица одиногнездица есть», - повествуется в старинном памятнике русской отреченной письменности: «не имеет ни подружия своего, ни чад, но сама токмо в своем гнезде пребываеть... Но егдасостареется, взлетит на высоту и взимаеть огня небеснаго, и такосходящизажигаеть гнездо свое, и тут сама сгораеть, но и пакы в пепел гнезда своего опять наряжается...» Одним из воплощений духа огня на земле считался в древние времена петух, этот - по словам загадки - «Гласим-царь», «Будимир-царь», представляющий неизменно верные часы народной Руси, узнающей по петушиному пению время ночи. В старину он был посвящен богу Световичу (Святовиду) и признавался за лучшую умилостивительную жертву богу огня -Сварожичу. «Петух поет, значит нечистой силе темной время прошло!» - говорят в народе, твердо верящем в то, что с вечера до «первых петухов» положено бродить по земле всякому порождению диавола. «Петух поет - на небе к заутрене звонят!» - приговаривает благочестиво-суеверная старина, завещавшая в наследие своим правнукам предание о том, что, как перестанут петь петухи - так и всему миру конец... «Бывает, что и курица петухом поет!» - говорит пословица, применяемая к людям, берущимся за непосильное дело и заранее похваляющимся сомнительным успехом. Куроклик (пение кур), однако, считается самым недобрым предзнаменованием. В памятниках отреченной русской письменности есть сказание о том, что существует на свете совсем особенный петух. «Солнце течет на воздухе в день, а в нощи по окиянуниско летит, не омочась, но токмо трижды омывается в окияне», - гласит сказание, продолжая: «есть кур, ему же глава до небеси, а море до колена; едва же солнце омывается в окияне, тогда же окиянвсколебается и начнут волны кура бити по перью; он же очютив волны и речет: кокореку! Протолкуется: светодавче Господи! Дай же свет мирови! Еда же то въспоет, и тогда вси кури воспоют в един час по всей вселенней...» Другой петух, «петушок - золотой гребешок» русских сказок, представляется народному воображению сидящим на своде небесном и не страшащимся ни воды, ни огня. Если кинуть его в колодезь - всю воду разом выпьет; в огонь попадет - зальет все пламя. В современном крестьянском быту петух считается существом, отгоняющим нечистую силу и охраняющим от пожаров. Потому-то и ставят деревянного или железного петуха на коньке крыш. «Красного петуха пустить» - значит поджечь что-нибудь. Старые люди уверяют, что, когда пожар начинается от молнии, - с неба спускается пламенный петух прямо на крышу. Бабы-лечейки, дающие веру всякому нашептыванию, носят больных ребят под куриный насест (от лихорадки, желтухи и бессонницы), где и обливают водою, приговаривая: «Зоря-зоряница, красная девица! Возьми лихую болесть!» В старину рассказывали, что нельзя держать петуха во дворе дольше семи лет, семигодовалый-де петух яйцо несет, а из этого яйца змей вылупится на пагубу люду православному. Это поверье еще в давние времена отошло в область забытых преданий прошлого.
Царь-птица орел является в сказаниях русского народа олицетворением гордого могущества, до которого, как до звезды небесной, высоко и далеко. Бог-громовник чаще всего воплощался в нем. Простонародные русские сказания приписывают орлу способность пожирать сразу по целому быку и по три печи хлеба, за един дух выпивать по целому ушату меда сыченого-ставленого. Но эти же сказания рисуют его богатырь-птицею, в мелкие щепки разбивающею своей могучей грудью вековые дубы. Может царь-птица, в своем грозном гневе, испускать из острого клюва огонь, испепеляющий целые города. Состарится орел - слепнут очи орлиные. И вот, по словам седой старины, «обрет же источник воды чист, възлетитвыспрь на воздух солнечный и мракотуочию своею, и снидеть же долов и погрузится в оном источницитрикраты». Появление парящего орла над войском служило предзнаменованием победы и не у одних древних славян. По старинному поверью, у каждого орла в гнезде спрятан камень огневик, предохраняющий от всех болезней. Ястреб - одной породы с орлом, да вороват не в меру.
Сокол пользуется в народной Руси несравненно бóльшим почетом, как более благородная по нраву птица. Песня русская и не называет его иначе, как «млад-ясён сокóл», величая этим же именем и красавцев добрых молодцев. Соколиные очи - зоркие очи. «От соколиного глаза никуда не укроешься!» - говорит краснослов-народ, знающий, по рассказам старых памятливых людей, что соколиная охота в старину была любимой потехою русских царей и бояр. Лебедь со своей белою лебедушкой является в глазах народа сказателя-песнотворца воплощением красоты и дородства. «Лебеди на крыльях за море снег понесли!» - говорится при первом снеге. Гусь-«вертогуз» и «серая утица» тоже знакомы крылатому народному слову. Долговязый журавль зовется на Руси болотным воеводою; но - гласит старинная пословица - и «всякий кулик в своем болоте велик!»
Ворон - птица вещая,
живет, по преданию, до трехсот лет, а все оттого, что питается одной
мертвечиною. Он является прообразом ветра -Стрибожьего внука - и, по словам
старинных сказаний, не только «приносит бурю» на своих черных крылах, а и «воду
живую и мертвую». Есть у воронов свой царь-ворон и сидит он - говорят сказки -
в гнезде, свитом на семи дубах. Сорока, стрекотунья белобокая, слывет за птицу-воровку
да за «посвистуху, деревенскую бабу-лепетуху», приносящую на хвосте всякие
вести. Кукушка-бездомница, кладущая яйца в чужие гнезда, всегда считалась
вещуньей: по ее отрывистому «ку-ку» узнают красные девушки, сколько лет
осталось им жить на свете. Сова, ночная гуляка, величается в простонародных
сказках и присказках «совушкой-вдовушкой, разумною головушкой, залесною
барыней, Ульяной Степановной». Всегда и везде с представлением о ней
соединялось понятие о мудрости. Русское суеверие заставляет ее сторожить клады.
Филин, «совкин деверь», постоянный спутник Лешего; сычи - гонцы последнего.
Аист - желанный гость южнорусских деревень. В Малороссии нарочно ставят на
крышах шесты с тележными колесами для аистовых гнезд. По старинному поверью,
аисты охраняют хату от пожара: если и загорится, так начнут носить в клювах
воду да заливать огонь. Обидеть аиста, разорить его гнездо - великую беду
накликать на свою голову!.. Голубь - воплощение Духа Святого, священная птица.
За свой незлобивый нрав прослыла она олицетворением кротости и доброты. «К недоброму
человеку и голубь не летит!» - говорят у нас в народе. «Они как голубки,
воркуют!» - отзываются о чьем-либо завидном супружеском согласии. «Голубка»,
«голубушка» - ласкательные слова. Неуклюжие обжоры - грачи со скворцами-говорунами
да с голосистыми певцами полей - жаворонками приносят вести о весне. Ласточка,
приводящая с собою из-за моря и самую весну на светлорусский простор,
представляется олицетворением домовитости. Если не вернется по весне касатка на
старое гнездо, это предвещает пожар. Соловей, маленькая серенькая птичка,
наделенная от Бога чудным даром пения на усладу всему чуткому к голосам природы
миру, пользуется особой любовью народной песни, то и дело упоминающей имя этого
певца весны, особенно залюбившего май-месяц. Выданная на чужую сторону замуж
молодая молодушка с соловьем в лесу думу думает: «Соловей ты, мой соловьюшко,
соловей ты мой молоденький! Пролети ты, мой соловьюшко, на мою родную
сторонушку, к моему ли отцу-матери, поклонися ты родному батюшке, что пониже
того родимой матушке, поклонися всему роду-племени!» Встосковавшаяся по милом
дружке красная девушка обращается к соловью с такой просьбой: «Соловейко малéнький!
В тебе голос тонéнький; скажи - где мой милéнький!» В третьей песне «жалобнехонько»
плачет, соловейке наказывает дочь, отцом не любимая, за немилого выданная,
чтобы снес соловей весточку ее болезной матушке: «Ты скажи, соловьюшко, чтоб
родимая не плакала, во чужом пиру сидючи, на чужих детей глядючи, ко мне
горькой применяючи..»; обещается прилететь она сама через три года «вольной
пташечкой», говорит, что сядет «у матушки в зеленом ея садике, на любимую
яблоньку, На сахарную веточку»... В четвертой песне просит «сгоревавшаяся»
молодушка «у ласточки крыльев, у соловушки голосочку, у кукушечкижалобочку»,
летит на родимую сторонку, садится на ворота; вышел старший брат - не узнал
сестры в пташечке, хочет застрелить, а младший уже тугой лук натягивает.
Остановил обоих голос матери: «Стойте, детки, не стреляйте! Не мое ли милое дитятко плачет, не ваша ли сестрица возрыдает?».. Воробей, никогда не расстающаяся с пахарем птица, слывет вором - все-то он норовит зернышко из-под самого носу утащить. Огородники не любят «вора-воробья» больше всех, - ставят для его устрашения всякие пугала по огородам, но сами же говорят, что «старого воробья на мякине не обманешь». В детских песенках-прибаутках-побасках воробью вместе с прочею мелкотой птичьего царства - синичками, чечотками, щеглами, зябликами, снегирями - отведено не последнее место. Существует целый ряд русских песен о птицах; в этих песнях воспевается то челобитье горегорькой кукушки сизому орлу «на богатую породу, на ворону», то спор птиц, разрешаемый орлом, то сватовство и свадьба совы, то - как «воробей пиво варил, всех гостей созывал, всех мелких пташечек». Есть и особая песня - «Чины на море разным великим и малым птицам».
В последовательном своеобразном порядке чинопочитания проходят перед слушателем этой старинной песни разноголосые и разноперые представители шумливого птичьего, царства:
«Царь на море - сизой орел,
Царица - белая колпица,
Павлин на море воевода,
Малые павлинята -
То на море воеводския дети.
Лунь на море архимандритом,
Дьяк на море - попугай,
Кречет на море - подьячий,
Белой колпик на море - епископ,
Черный ворон на море - игумен,
Грачи на море - старцы,
Галочки на море - черницы,
Ласточки на море - молодицы,
Касаточки на море - красныя девицы...»
- ведет свой перечень песенный сказ. И в этой, как и в большинстве других песен, отражаются, словно в зеркале, чуткая душа и зоркий глаз народа-пахаря, перед которым всегда и везде открыта - таинственная в свой простоте и простая в своей таинственности - необъятно великая книга природы.
 игумен_Союз.png)
