Портал информационно-аналитической службы «Русская народная линия» является наиболее интересным и узнаваемым местом научного и научно-публицистического дискурса в современном интернет-пространстве. Ее редакционная политика не ограничивает авторов в выборе темы и ее содержании, предоставляя возможность высказывать самые различные суждения.
Пользуясь столь благоприятным положением, предлагаю читателям ознакомиться с материалом, который касается активно обсуждаемой проблемы взаимодействия Церкви и государства. Данная статья представляет собой несколько расширенный вариант доклада, который был озвучен на конференции «Пути России 2026» в Оптиной Пустыне 15 июля 2026 г. в рамках круглого стола «Духовно-нравственные ценности в русской философии права и литературе».
Понимание существа проблемы традиционных духовных ценностей российской государственности невозможно без обращения к цивилизационному подходу, раскрывающему ее историко-культурную самобытность, где принцип соработничества «священства и царства», заложенный императором Юстинианом, играет существенную роль. Этот принцип, заимствованный Русью из правового наследия Восточной Римской империи, на протяжении веков, с Крещения Руси в 988 г. до марта 1917 г., определял характер княжеско-церковных и царско-церковных отношений, став краеугольным камнем в основании Третьего Рима.
Преамбула шестой новеллы Юстиниана, первоначально помещённая в его императорский указ, представляет собой нормативный государственный акт верховной власти, у каждого из двух субъектов которого возникает своя компетенция, свой круг лиц, на которых распространяется ее действие во времени и пространстве. Первый из этих субъектов — «священство», которое заботится о делах божественных, а второй — это «царство», которое призвано управлять делами человеческими. Таким путем обеспечивается спасительное согласие обоих субъектов во благо человеческого рода.
Полный текст новеллы по его переводу в гл. 62 Стоглава гласит: «Великиа паче инех иже в человецех два еста дара Божиа от вышнего даровано человеколюбиа: священничество же и царство. Ово убо божественным служа, се же человеческыми владея и пекийся, от единаго и того же начала обоя происходить, человеческое украшаютъ житие, яко же ничто же тако бываетъ поспешению царству яко же святительска честь. О обоих самех тех присно вси Богови молятца, аще бо они непорочни будуть во всем и к Богу имуть дерзновение, и праведно и подобно украшати начнуть преданыа им грады и сущиа под нимъ будуть согласие некое благо, все же добро человечестей даруя жизни» [Стоглав. СПб., 2011. С. 167].
Как видим, речь о двух видах власти в новелле не ведётся. Греческий оригинал этого текста предстает в следующем виде, где его часть, выделенная жирным шрифтом, дословно переводится как «Величайшие дары Бога людям»: Μέγιστα δωρήματα Θεοῦ ἀνθρώποις, ἐκ τῆς ἄνωθεν φιλανθρωπίας δεδορημένα, τὴν ἱερωσύνην καὶ τὴν βασιλείαν· ἣ μὲν τοῖς θείοις λειτουργοῦσα, ἣ δὲ τῶν ἀνθρωπίνων ἄρχουσά τε καὶ ἐπιμελουμένη, ἐξ ἑνὸς καὶ τοῦ αὐτοῦ ἀρχῆς ἀμφότερα προϊόντα, τὸν ἀνθρώπινον κοσμεῖ βίον. Οὐδὲν γὰρ οὕτως εἰς βασιλείαν σπεῦδον, ὡς ἡ τῶν ἱερέων σεμνότης [Schminck A. Ex occidente lux? Zu den lateinischen Wurzeln der Zwei-Gewalten-Lehre des Patriarchen Photios // Byzantina Symmeikta. 2018. Vol. 28. P. 286].
В тексте оригинала также отсутствует понятие «власть», которая имеет в греческом языке два различных написания с разной семантикой. Это ἐξουσία (exousia). Данное слово употребляется в тексте Послания к Римлянам 13:1. «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». В греческом оригинале: Πᾶσα ψυχὴ ἐξουσίαις ὑπερεχούσαις ὑποτασσέσθω· οὐ γὰρ ἔστιν ἐξουσία εἰ μὴ ὑπὸ Θεοῦ, αἱ δὲ οὖσαι ὑπὸ Θεοῦ τεταγμέναι εἰσίν. В первом случае — это ἐξουσία (единственное число, именительный падеж), во втором — ἐξουσίαι (множественное число, именительный падеж), что переводится как «власти» (в смысле «властные структуры» или «начальства»).
Этимология слова ἐξουσία (exousia) восходит к корню ἔξεστι (exesti) — «можно», «дозволено», «имеется право». Буквально оно означает — «исходящая возможность, право», то есть, это власть в смысле — легитимное полномочие, а не физическая сила (для силы в греческом языке существует другое слово — κράτος (kratos) или δύναμις (ˈdy.na.mis — с ударением на первый слог).
Смысл греческого слова συμφωνία (симфония) на русском языке означает «созвучие», «согласие», «гармония», а для случая описания церковно-государственных отношений подразумевается «благая симфония» (ἀγαθὴ συμφωνία), то есть, доброе согласие между священством (ἱερωσύνη) и царством (βασιλεία).
Это означает, что новелла Юстиниана не является формулой властных правоотношений между ее субъектами — «священство» и «царство». Это констатация получения от Бога двух различных по своему назначению даров. Каждый из них имеет свою область применения, а их представители соответствующую компетенцию, включающую принадлежащие им полномочия в силу стоящих перед ними задач, которые в своей совокупности имеют единую цель — спасение царских подданных и чад православной Церкви во Христе Иисусе.
Термин симфония (συμφωνία) в русском переводе означает «созвучие», «согласие», «гармония». В данном контексте имеется в виду «благая симфония» (ἀγαθὴ συμφωνία) — доброе согласие между священством (ἱερωσύνη) и царством (βασιλεία) .
С точки зрения историко-правовой и политической новелла Юстиниана является следствием начатого Императором Константином Великим (306–337) переворота в понимании роли христианской Церкви в предстоящем имперском строительстве Второго Рима. В 313 г. Миланский эдикт прекращает гонения на христиан и закрепляет принцип веротерпимости. В 325 г. Константин собирает Первый Никейский собор, он покровительствует Церкви и ее догматам, настаивает на том, что Символ веры должен быть единым для всех христиан, переносит столицу в Византий, строя там столицу «Христианского Рима». В 380 г. Фессалоникийский эдикт предписывает веровать «в единое Божество Отца и Сына и Святого Духа», законодательно устанавливая фундаментальный принцип государственной религиозной политики в Кодексе Императора Феодосия I (379–395).
Первым, кто увидел в нормативном содержании новеллы властные правоотношения господства и подчинения был Император Иоанн I Цимисхий (969–976), правивший спустя четыре века после ее составления. Он констатировал следующее: «Мне известны, однако, две власти в сей жизни, в насущном земном пространстве: священство и царство. Одной из них Создатель поручил заботиться о душах, а другой – управлять телами людей» [цит. по: Карташев А.В. Вселенские соборы. Церковно-государственная система Юстиниана. Мн., 2008. С. 426 (со ссылкой на источники)]. На этом основании Император Иоанн узаконил право ромейского императора настоятельно предлагать кандидатуру «наиболее достойного мужа» из числа священнослужителей на патриарший престол. Тогда речь шла о Константинопольском патриархе Василии I Скамандрине (970–974). Очевидно, что такое понимание отношений между духовенством и императором как системы властных правоотношений с господством последнего началось с этого времени. В дальнейшем в известной нам историографии эти отношения получили наименование «симфонии властей», о чем в новелле Юстиниана, как уже отмечалось, в таком виде и в таком значении они не формулировались.
Ни оригинал, ни один из доступных нам многочисленных переводов новеллы подобного обоснования правоотношений «священства» и «царства» не содержат. Из переводов текста «симфонии властей» видно, что в целом она закрепляет субъектный состав ее участников и раскрывает общее представление о юридическом статусе каждого из них. В первой части новеллы Юстиниан указывает на наличие двух субъектов правоотношений, взаимодействие которых и составляет ее основное смысловое содержание. Первым из них он называет «священство». Во втором видит «царство». В отношении второго субъекта правоотношений — «царства» — трудностей с его определением и пониманием обычно возникает меньше, чем с первым — «священством».
Многие исследователи сходятся на логическом толковании понятия «царства» для целей шестой новеллы как государственного закона и, исходя из сложившейся в Восточной Римской империи правоприменительной практики, высказывают мнение о том, что в качестве субъекта права здесь имеется в виду император, который «не только подобен Христу, но и поставляется по воле Бога», одновременно являясь «единственным и безальтернативным законодателем в Империи» [см.: Bonura, Christopher. "Eusebius of Caesarea, the Roman Empire, and the Fulfillment of Biblical Prophecy: Reassessing Byzantine Imperial Eschatology in the Age of Constantine." Church History 90, no. 3 (September 2021). Р.509–536]. Неземной источник его власти, во что подданные императора верили безоговорочно, уравнивает обладателя верховной императорской власти, как епископа внешних дел, в правах с первосвятителем, который представлял интересы в праве со стороны «священства», то есть епископов внутренних дел. Впрочем, новелла не содержит прямых указаний на то, что под понятием «священство» или его представителем обязательно подразумевается патриарх как предстоятель православной Церкви. Однако, зная, что именно патриархи возглавляли церковную иерархию Восточной Римской империи, можно со значительной долей уверенности утверждать, что первым субъектом правоотношений в данном случае рассматривался именно патриарх как избранный представитель священства. Таково, подчеркнем еще раз, мнение части исследователей, ставящих знак равенства в правах императора и патриарха. Хорошо известно и иное мнение о доминировании священства по отношению к царству.
Отсутствие в новелле Юстиниана прямого указания на то, что именно патриарх является вторым субъектом правоотношений, зачастую воспринимается как возможность понимать под «священством» не только самого предстоятеля, но и всех священнослужителей как единый церковный организм. Этим доводом, похоже, воспользовался составитель Духовного регламента Феофан Прокопович и царь Петр Алексеевич, выстраивая царско-церковные отношения без участия патриарха, который с февраля 1721 г. был заменен верховным коллегиальным синодальным органом, встроенным в систему органов царской власти российского монарха на особых правах ее правительствующего учреждения [Духовный регламент 1721 г. // Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ РИ). Собр. 1-е. Т. VI. № 3718].
Согласно новелле, у мирян также есть свои обязанности. Они состоят в молитве за «священство» и «царство» («О обеихъ самехъ техъ присно вси Богови молятся») [Стоглав. СПб., 2011. С. 167]. Эту норму можно понять и шире — как законодательное установление, вменяющее религиозную обязанность молиться друг за друга: императору — за священство и его подданных, священству — за императора и мирян, мирянам — за тех и других, обеспечивая тем самым гармоничное духовное и правовое единство. В то же время, в силу отведённой мирянам пассивной роли в предложенной Юстинианом правовой конструкции, выделять их в новелле в качестве обособленного субъекта права достаточных оснований, на наш взгляд, не имеется.
Далее хотелось бы обратить внимание на следующее. Погружаясь в историко-правовое исследование норм шестой новеллы, помещенной в Стоглав 1551 года и в текст 42 главы Печатной Кормчей книги 1653 г. [Кормчая книга (Номоканон). М., 1653. (Глава 42)], а также Акта о престолонаследии 1797 г. [Акт о престолонаследии 1797 г. // ПСЗ РИ. Собр. 1-е. Т. XXIV. № 17910], Основных государственных законов Российской империи [Основные государственные законы Российской империи. Редакции 1832 г. (Свод законов Российской империи. Т. I. Ч. 1. Ст. 42) и 1906 г. (Ст. 64)], а также целого ряда иных источников права, мы должны отметить несколько важных обстоятельств, раскрывающих содержательную сущность новеллы и практику ее фактической реализации в исторической ретроспективе.
Во-первых, Стоглав констатировал официальное признание новеллы путем включения ее текста в свои решения. Акт 1797 г. и Основные государственные законы в редакции 1832 г. и 1906 г. установили пределы исключительных прав императора Всероссийского на церковное верховенство.
Во-вторых, шестая новелла на практике никогда не отражала идею союза двух равноправных и независимых субъектов права, имеющих властные полномочия. Так было в Восточной Римской империи, так было в Московском царстве и в Российской империи. Вступивший на прародительский престол государь император и венчанный на царство Всероссийское Помазанник Божий обладал царским верховенством наследственного самодержца. Он выступал не только как носитель юридически неограниченной светской власти, но и как глава Церкви в силу ст. 42 Основных государственных законов 1832 г. и ст. 64 Основных государственных законов 1906 г. «Император, яко христианский государь, есть верховный защитник и хранитель догматов и блюститель правоверия и всякого в Церкви святого благочестия» [Свод законов Российской империи. СПб., 1832. Т. I. Ч. 1. Ст. 42].
В-третьих, во всех доступных нам переводах новеллы после 1551 г. заметно желание отразить норму, наличие которой даёт основание полагать, что формируемые шестой новеллой взаимоотношения ее двух субъектов содержат в себе указание не только на их функциональное различие, но и на их юридическое неравенство, характерное для публично-правовых отношений. В то же время, Юстиниан не видел необходимости устанавливать соответствующие нормы в новелле, поскольку никогда не сомневался в государственно-церковном верховенстве императорской власти. Судя по историческим фактам, не сомневались в этом русские князья и самодержцы.
Достаточно вспомнить Василия II (Тёмного), который в 1441 году изгнал из Москвы митрополита Исидора, подписавшего Ферраро-Флорентийскую унию с Католической церковью; Петра I, который установил синодальный порядок церковного управления; Екатерину II с ее политикой секуляризации земельных монастырских владений и веротерпимостью в отношении инославных конфессий; Николая I, который узаконил Основные государственные законы Российской империи с именованием самодержца главой церкви, на практике всегда напоминая о необходимости сохранения ее догматов незыблемыми и осуществляя за этим личный контроль.
В царствование Николая II при его личном участии было прославлено больше святых, чем за весь предшествующий синодальный период. Нельзя обойти вниманием и его предложение об оставлении Престола с целью возвратить досинодальную форму церковного управления, предложив свою кандидатуру на пост патриарха [Подробнее см.: Белов С.В. Николай II и Церковь // Имперское возрождение. М., 2007. С. 150-162].
Констатируя эти факты, следует отметить, что церковное верховенство русского самодержца вытекает из самой христианской сути отечественной государственности, ее исторического и политико-правового опыта. Иерархичность монархического устройства Царства Всероссийского, основанного на традиционном единодержавии, подтверждается законодательно установленной юридической неограниченностью и безответственностью вступившего на престол монарха, которому приносится верноподданническая присяга подданства, в том числе со стороны лиц духовного звания, ставя все категории мирян и священнослужителей в положение, подконтрольное царствующему государю.
Присяга русскому монарху гласила: «Аз, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и законному Его Императорского Величества Всероссийского престола Наследнику верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови...» [Присяга подданства (текст) // Свод законов Российской империи. Т. I. Ч. 1. Ст. 59]. В части клятвы для священнослужителей добавлялось: «К тому же аз, нижеименованный, призываемый ныне к служению иерейскому, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием в том, что желаю и, при помощи Божией, всемерно потщуся проходить служение сие согласно со словом Божиим, с правилами церковными и указаниями начальства...» [Клятва для священнослужителей (текст) // Полное собрание законов Российской империи. Собр. 1-е. Т. VI. № 3718].
Делая вывод о характере правоотношений двух субъектов новеллы Юстиниана, следует заметить, что они выстраивались так, что самодержец, не вторгаясь в догматическую область православного вероисповедания, располагал церковным верховенством, а священство в силу верноподданнической присяги находилось по отношению к нему в юридической подчиненности и законодательной зависимости от царской воли. Это обстоятельство обеспечивало строгую иерархию Божественного домостроительства, где царское самодержавие как наиболее приемлемая и Богоданная форма верховной власти в интересах Третьего Рима и Удерживающего представляла собой монолитное единство Российского государства и Православной Церкви ради достижения высшей цели: создания благоприятных условий для спасения во Иисусе Христе всех категорий царских подданных под защитой христианской государственности.
В этой связи, венчание на царство, воспринимаемое рядом учёных и лиц духовного звания в качестве восьмого таинства Церкви, которое сопровождалось миропомазанием вступившего на престол монарха в силу церковного чиноположения, особым образом легитимировало и освящало харизматическую природу верховной самодержавной власти, подчеркивая ее Божественный источник. С этого момента монарх, занявший Русский престол в силу агнатско-когнатического принципа престолонаследия, становился обладателем исключительного государственно-канонического правового статуса, располагавшего царскими правами и прерогативами, которые безраздельно, в силу его царского самодержавия и закона, распространялись на государственное и церковное управление, но без права на единоличное внецерковное изменение христианских догматов.
После упразднения советской власти наблюдаются активные попытки экстраполировать имперскую правовую модель на современную Россию и присущие ей государственно-церковные отношения. И здесь таится опасная ошибка и подмена понятий. В условиях секулярного государства Конституция Российской Федерации 1993 г., включая внесенные в нее изменения в 2020 г., законодательно отделяет религиозные объединения от государства, а Президент России, каким бы высоким ни был его авторитет, не является сакральной фигурой венчанного на Русское царство монарха. Пределы его власти ограничиваются светским законодательством, правовые нормы которого официально не состоят во взаимосвязи со старинной христианской традицией царского и религиозного верховенства правящего самодержца, наследственная власть которого основана на Божественном установлении.
Власть верховного правителя современной России в силу действующей Конституции Российской Федерации делегирована ему народом. Она не имеет своим источником Божественное установление, которое предопределяло право церковного верховенства царствующей особы российского государя. При таких условиях распространенный сегодня тезис о возрождении «симфонии властей» — это результат ошибочного представления о сущностном содержании нормативно закрепленной идеи Юстиниана. То, что мы имеем сейчас, можно охарактеризовать как конструктивные государственно-церковные отношения, которые успешно развиваются в новом формате в рамках действующего законодательства с учетом его ограничений и сохранившей свое влияние древней русской традиции государственно-церковного соработничества. Эти отношения во многом держатся на личных контактах и зависят от политической конъюнктуры. Они не имеют незыблемого юридического фундамента, в основе которого лежит христианское учение о царской власти.
Нынешняя парадигма верховной власти законодательно исключает ее сакральный характер и вероисповедную логику новеллы Императора Юстиниана, которая, впрочем, остается глубинной основой цивилизационно-культурного кода исконно славянской государственности дорогого нам Отечества, результатом православного миросозерцания и христианского правосознания государствообразующего Русского народа.
Краткий итог сказанному можно свести к следующему. Представление о шестой новелле Юстиниана как о «симфонии властей» не подтверждается ее нормативным содержанием. В новелле отсутствует законодательное установление о наличии двух видов власти — светской и духовной. Понятие «священство» и «царство» не раскрываются через властные полномочия. Они представлены как дары Божьи. Каждый их них имеет присущую ему область применения, свой субъект, соответствующую его задачам компетенцию, а также соответствующие юридические пределы.
Появившаяся много позднее, чем возникла новелла Юстиниана, трактовка царско-церковных отношений как отношений двух властей послужила до сих пор не прекращающемуся, контрпродуктивному и исключительно политизированному спору о борьбе за верховенство между Церковью и государством, который лишь расшатывает идею Божественного домостоительства и существенно вредит практике христианской государственности.
Георгий Павлович Шайрян, доктор юридических наук, кандидат исторических наук, руководитель Департамента общегуманитарных и естественнонаучных дисциплин АНО ВО «Международная академия бизнеса и управления»
