Знаки судьбы «позднего» Виктора Астафьева

О подписи задним числом и «сортирах», браке по расчету и русофобии, о «ребятишках» и абортах

 

23 февраля 1990 года Виктор Астафьев информирует главного редактора «Нашего современника» Станислава Куняева: «…я перехожу в журнал, более соответствующий моему возрасту, и к редактору, с которым меня связывает давняя взаимная симпатия, то есть в «Новый мир» (Астафьев В. Нет мне ответа: эпистолярный дневник – М. : Эксмо, 2012. – С. 550. Далее в статье ссылки на этот источник будут даваться в квадратных скобках с указанием страницы).

Данное решение несправедливо объяснять, что периодически делается, только расчётом: осенней встречей в Риме с писателями-эмигрантами (о ней в феврале Астафьев ещё не знал), желанием получить Нобелевскую премию и тому подобным. Переход в «Новый мир» – прежде всего результат почти окончательной победы тёмных начал в личности писателя. О разных уровнях проявления этих начал, определявших главную линию судьбы «позднего» Астафьева, и пойдёт речь.

Солидарность Виктора Петровича с «Письмом 42-х», пропитанном кровью жертв ельцинского режима, говорит сама за себя. И не подпись Астафьева под позорным документом имеется в виду. Тем защитникам прозаика, кто утверждает, что он письмо не подписывал, и тем, кто в его фамилии, находящейся в конце письма, видит указание на «долгие переговоры и согласования» («Культура», 2019, № 16, с. 4), поясним.

14 января 1994 года Астафьев сообщает: подпись под «Письмом 42-х» «присобачили» без его ведома. Однако далее уточняется: «Подпись моя, стоящая среди достойных людей нашего времени (им, разрешившим кровь по совести, противопоставляется якобы «недостойный» Валентин Распутин. – Ю.П.), уместна, и я поставил её, считайте, задним числом» [С. 657]. Такое высказывание, озвученное через три месяца и десять дней после трагедии (было время её осмыслить), воспринимается как признание нераскаявшегося преступника, уверенного в своей кроваво-греховной правоте.

В событийном ряду, символизирующем окончательную смену вех Астафьева, стоит его выход из патриотического Союза писателей России в 1994 году. Свой шаг Виктор Петрович прокомментировал в присущей ему манере: «…получается, что я состою в одном Союзе с Прохановым, Бушиным, Бондаренко, Ивановым и прочая, а я с ними рядом и в сортире-то одном не сяду» [С. 671]. Правда, вскоре Астафьев не только сел рядом в «Пен-центре» и в других либеральных «сортирах» с менее достойными писателями, но и неоднократно отзывался о них, как беспринципный или со сбитой шкалой ценностей человек, делающий из «дерьма» «конфетку».

«Сортирный» сюжет получил, казалось бы, неожиданное продолжение в книге С. Чупринина «Вот моя жизнь. Фейсбучный роман». В ней читаем: «Помню, как неприятно меня <…>, уже в поздние советские годы, в перестройку изумлял Виктор Петрович Астафьев. Ведь всеми почестями был к тому времени осыпан – и Герой, и лауреат, и депутат, – а никак, хоть убей, не мог забыть, что на заре туманной писательской юности его, никому ещё не известного провинциала, по приезде то ли в Дубулты, то ли в Ялту вселяли в номер подле сортира, а лучшая комната доставалась какому-нибудь, прости Господи, куплетисту, и с подозрительной непременно фамилией.

Родовая травма, знаете ли. Ёе не избыть» (Чупринин С. Вот моя жизнь. Фейсбучный роман – М.: РИПОЛ классик, 2015. – С. 47).

Сам Астафьев в письме к Александру Михайлову от 6 ноября 1995 года объяснил, что стоит за подобными выпадами в его адрес: «Это мне за начальника политотдела Лазаря Исаковича Мусенка гонорар, разве ты не понял? Меня как-то за слово «еврейчата» в «Печальном детективе» и за плюху Эйдельману доставали аж из Бостона…» [С. 716].

В этот раз «гонорар» прилетел от главного редактора либерального «Знамени», где ещё в 1995 году Астафьев опубликовал повесть «Так хочется жить» и где в то время, в отличие от «Нашего современника», платили долларами. Мимоходом заметим: в либеральных «сортирах» астафьевские известные истории – жизненные и литературные – с «подозрительными фамилиями» никогда не забудут. Следовательно «гонорары» всё равно откуда (Бостона или Москвы) и всё равно от кого (К. Азадовского или С. Чупринина) Астафьев и мёртвый будет периодически получать…

Для объективности и полноты картины заметим: С. Чупринину следовало бы знать, что «родовая травма» Астафьевым была изжита, если, конечно, она – не фантазия критика. Приведём цитату из «Затеси» «Жизнь по-новому», как будто специально адресованную С. Чупринину: «… нам с внучкой достался номер (в гостинице города Паттайя. – Ю.П.) с видом на крышу кухни, над которой день и ночь работают мощнейшие вентиляторы. В номере чад и дым <…>. Вспоминаю, как в домах творчества, где бывали с женой раза три-четыре, нам всегда доставались худшие комнаты, и непременно напротив сортира, – вот обхохочется жена моя, узнав про это совпадение» («Новый мир», 1999, №8, с. 53).

Ещё одно из самых важных проявлений человеческой сущности «позднего» Астафьева – его отношение к ельцинскому режиму. Титаническое себялюбие, бескрайняя ненависть к русскому народу и отечественной истории, маниакальный антисоветизм, разносоставная корысть определили роман писателя с русофобской антинародной властью. Она, в свою очередь, по-разному и всегда щедро оплачивала услуги её яростного пропагандиста и защитника. Поэтому отношения между Астафьевым и властью точнее будет называть «браком по расчёту».

Юрий Бондарев, которого Виктор Петрович как только несправедливо-оскорбительно не характеризовал, поступил достойно, не захотев получать государственную награду из рук Ельцина. Астафьев же, ранее рассуждавший об опасности покупки писателя премиями, тиражами и т.д., в 1990-ые годы (как, впрочем, и в советское время) от наград, премий, издания пятнадцатитомного собрания своих сочинений и прочих благ не отказывался.

Многие его поступки и суждения определяет известная логика: ты – мне, я – тебе. Вот несколько характерных примеров, в комментариях не нуждающихся: «У президента мы выпросили полтора миллиарда на культуру, и теперь хочешь не хочешь, приходится молить Бога, чтоб его не свалили коммунисты до той поры, пока он эти деньги нам не выдаст» [С. 671]; «Заезжал в гости М.Н. Полторанин, попросил поддержать  блок Рыбкина (беспринципного политика, за спиной которого стоял Б. Березовский. – Ю.П.), а так как ничего приличнее я в той шатии не вижу, то и согласился поддержать словом и делом Рыбкина» [С. 672]; «Полторанин был у меня и во второй раз и пообещал выхлопотать – вставить моё собрание сочинений в какую-то экономическую программу» [С. 706].

В 1990-ые годы Астафьев многократно, последовательно, постыдно выступает в защиту президента. Всю ответственность за катастрофические события этого десятилетия писатель, как правило, возлагает на коммунистов и русский народ. Ельцинофильство Астафьева обязательно соседствует с русофобией, в степени которой Виктор Петрович превзошёл многих и многих.

В многочисленных интервью, письмах, отдельных «Затесях» Астафьев говорит, по сути, одно и то же. Его высказывания отличает и размашистая бездоказательность уничижительно-примитивных оценок.

Вот как, например, во время предвыборной компании 1995 года характеризуются писателем Ельцин и народ: «Все дружно ругают президента (далеко не все, меньшая часть из тех, кто мог свою точку зрения публично высказывать; Ельцина же поддержала целая армия известных политиков, писателей, режиссеров, актеров, музыкантов, журналистов и прочих проституток. – Ю.П.), а виноват он лишь в том, что впрягся в эту огромную телегу, не сознавая, видимо, что гора высока и колдобины на российском пути глубокие, что никуда, ничего и никого не вывезти (президент почти во всех высказываниях Астафьева – жертва или герой, либо жертва-герой. – Ю.П.). Уже в 90-м году было ясно, что народ наш не готов к крупным переменам, к решению колоссальных задач, к крутым, грандиозным переменам» [C.712].

Любимая идейка западников-русофобов разных эпох о неполноценном русском народе в 1990-е была по-своему поддержана В.П. Астафьевым. Приведём заключительную часть высказывания, составленного из расхожих, надоевших, лживо-убогих, легко опровергаемых клише: «Работали плохо, получали мало, жили одним днем <…>, при всеобщем образовании, в том числе и высшем, остались полуграмотной страной. Зато много спали, пили беспробудно, воровали безоглядно. И этому, в полусне пребывающему, ко всему, кроме выпивки, безразличному народу предложили строить демократическое государство, обрекая его думать и жить самостоятельно. А зачем ему это? Нужно ли? — опять позабыли спросить!

Вот в 90-м или во время путча 91-го года и надо было давать отбой – не можем! Не созрели» [C.713].

Если у русского народа такие «защитники», как Виктор Петрович Астафьев, зачем ему враги?

Высказывания подобной направленности отсутствуют у Василия Белова, Евгения Носова, Юрия Казакова, Валентина Распутина, Георгия Семенова, Виктора Лихоносова, Леонида Бородина, Владимира Личутина, Веры Галактионовой, Юрия Полякова, Юрия Козлова, Анатолия Байбородина и других писателей первого ряда. Они, видя недостатки своего народа, не опускались и не опускаются до «сладостной» русофобии. А она прямо или косвенно выражена в разножанровой прозе Виктора Астафьева.

В 1986 году, в майской номере «Нашего современника», вышел рассказ «Ловля пескарей в Грузии», давший повод многим «невнимательным» читателям упрекать писателя в ненависти к грузинам и ко всем инородцам (хотя о последних в произведении речь не идёт вообще). Рассказ «Слепой рыбак», опубликованный в этом же номере журнала, остался практически незамеченным критиками. В данном произведении русская действительность и русский народ изображаются куда более жестко-негативно, одноцветно-бесперспективно, безальтернативно, чем Грузия и грузины в нашумевшем рассказе.  И если в нём, характеризуя тип «базарного» грузина, писатель оговаривает: его «и грузином-то не поворачивается язык назвать», то в «Слепом рыбаке» (как и в большинстве писем и интервью Астафьева) все русские на одно вырожденческое лицо. Судите сами: «Некому было косить, копать, граблить (кто же тогда работал в колхозах, совхозах, приусадебных участках, дачах? – Ю.П.) – народ в приозёрном краю, доживая век, постепенно забывал землю, ремёсла, обряды, труд, снова, как при царе Горохе, мылись в русских печах славяне <…> (до чего разыгралась фантазия автора: куда он дел хотя бы беловскую баньку и тысячи ей подобных в деревнях русского Севера? – Ю.П.). Бабы забыли, как и что варить, разучились стряпать (что же тогда бедные селяне ели и кто им готовил? Писатели социалистического реализма, многократно обруганные Астафьевым, и большинство русскоязычных авторов-русофобов по сравнению с Виктором Петровичем – просто дети малые!!! – Ю.П.) и ткать, шить и молиться, но все («все» – любимое слово Астафьева и Солженицына, но «все» применительно к любой ситуации, любому народу – заведомая неправда. – Ю.П.) люто матерились, сплетничали и смекали “средствия” на выпивку».

В повести «Обертон», написанной через десять лет после «Слепого рыбака», уже в третьем абзаце, в повествовании главного героя Сергея Слесарева, слышится голос «позднего» Астафьева, автора многочисленных русофобских высказываний. Слесарев, живущий в хрущёвское время, утверждает: «Нынче почти над каждым русским дитём висят явственные признаки вырождения». Конечно, слесарь мог рассказывать таким корявым языком («висят <…> признаки»), но и он, и любой нормальный человек не мог увидеть почти в каждом русском ребёнке признаки вырождения: их не было.

Здесь и далее в повести Виктор Астафьев предстаёт как грубо-примитивный насильник над историческим временем. Например, о каком «возрождающемся российском фашизме» говорится писателем? К тому же, слово «возрождающийся» предполагает, что российский фашизм когда-то существовал?..

Мы помним, конечно, что миф о русском фашизме был порождён ещё в середине 1920-х годов. Помним и то, что фашистами были назначены Алексей Ганин (расстрелянный по «делу о русских фашистах» в марте 1925 года), Сергей Есенин (убитый в декабре 1925), Павел Васильев (расстрелянный в 1937 году) и многие другие русские писатели, и не только, конечно, писатели. Более того, в предшественники русских фашистов с подачи Михаила Кольцова и ему подобных шкловских попали славянофилы XIX века, Ап.А. Григорьев, Ф.М. Достоевский…

Как видим, у «позднего» Астафьева были «достойные» предшественники. А о современниках-единомышленниках и их сегодняшних последователях и говорить нечего. Достаточно назвать имена: А. Янова, А. Яковлева, Э. Шеварнадзе, Б. Акунина, Д. Рубиной, Л. Улицкой, Е. Чижовой, М. Швыдкого, Н. Сванидзе, Б. Сарнова, Д. Быкова, В. Ерофеева, – чтобы понять, в какую позорно-мерзкую, русофобскую компанию по собственной воле попал когда-то русский челочек и писатель Виктор Петрович Астафьев.

Видимо, закономерно и то, что астафьевские страшилки о русском фашизме и восхваление Ельцина часто сопровождаются сверхнегативными – нередко на грани безумия – выпадами против ветеранов Великой Отечественной войны. Так, в «Старой записи», одной из последних «Затесей», Астафьев приписывает президенту мифические заслуги и не хочет понять фронтовиков, недовольных политикой руководителя страны. С запредельным удивлением читаем: «Но за чуткость эту (??? – Ю.П.) и многое другое (??? – Ю.П.) отблагодарили вояки Ельцина чисто по-русски: стали материть его на всех перекрёстках и площадях, трясли красными знаменами, да славили отца и учителя, который послал их на смерть, а после Победы взбодрившись (??? – Ю.П.), выбросил на помойку, позагонял в леса, рудники, шахты искупать его вину…». И заканчивается этот пассаж весьма своеобразно, в астафьевском духе: «“Ума нет – беда недалеко”, – говорят на Урале» («Новый мир», 1999, №8, с. 21).

В данном случае речь должна идти не об отсутствии ума у фронтовиков, а о мыслительной неадекватности самого Астафьева.

Во-первых, ветераны войны разных национальностей относились к Ельцину резко отрицательно, поэтому нет никаких оснований говорить о «чисто русской» благодарности.

Во-вторых, мысль о Сталине, посылавшем на смерть фронтовиков, недовольных в 90-е годы Ельциным, уязвима хотя бы потому, что фронтовики эти живы.

В-третьих, страшилка – довольно старая и не собственно астафьевская – о победителях, выброшенных на помойку, загнанных в леса и т.д., рассыпается уже от столкновения с благополучными судьбами С. Орлова, Ю. Бондарева, Г. Бакланова, Ф. Абрамова, Б. Слуцкого, В. Бушина, Б. Окуджавы, М. Лобанова, Д. Самойлова, Е. Носова и многих-многих других участников войны.

***

Говоря о главной линии судьбы «позднего» Астафьева, мы, конечно, помним и о том, что в этот период «светлый» Астафьев периодически проявлял себя даже в отношении к Ельцину и его режиму. Тем самым писатель нарушал логику брака по расчёту, предполагающую, что всё, серьезно не вписывающееся в счастливый «любовный» сюжет, скрывается.

Интересными в данном контексте представляются воспоминания Юрия Беликова. Когда во время его беседы с Астафьевым в 1991 году речь зашла о Ельцине, диктофон Беликова «сохранил слиток звуков, посрамляющий возможные характеристики сего персонажа: “Да и этот!..” – вдруг воскликнул Астафьев. Далее следовал тяжёлый шлепок звонкого плевка в раковину металлического рукомойника. После чего писатель отправился на огород и долго поливал из лейки цветы…» (Беликов Ю. Дуэль длиною в жизнь // Литературная газета, 2014, №17, с. 4).

Понимаем, поливать цветы было легче, безопаснее, благополучнее…

И все же очень редко негативное отношение к президенту и власти Астафьев выражал не только плевком. В письме от 4 августа 1997 года, адресованном Б.Н. Ельцину, В.С. Черномырдину, Б.Е. Немцову, а также в Совет Федерации и Государственную Думу, говорится: «Из русского села решительно протестую против обложения налогами земельных участков крестьян, пенсионеров, рабочих, служащих. Богатые от земли не питаются. Ссорясь с массами бедного народа, совершая ошибку за ошибкой, вы создаете напряжение в стране…» [C. 780].

В том же месяце в послании О. Хомякову даётся характеристика Ельцину, созвучная авторам «Завтра» и «Нашего современника»: «…президент наш, самодовольно шлёпая губами, всё уверяет, что жить стало лучше, жить стало веселее» [С. 782].

Но этот «светлый» Астафьев суммарно явно уступал «темному» Астафьеву, о котором продолжим разговор.

* * *

Виктор Астафьев – автор многочисленных резких, уничтожающих высказываний о других, в самохарактеристиках был чаще всего более мягок, терпим. Оснований же для убийственных самооценок у него было немало.

Читая переписку Астафьева, до 1992 года невозможно было предположить, что у этого совестливого «правдолюба» (на какие только события и поступки людей не откликавшегося) в Вологде живёт внебрачная дочь. Когда она напомнила забывчивому отцу о себе, Виктор Петрович вынужден был ей ответить. Ответить, подчеркнём, формально-позорно.

Письмо Астафьева от 12 февраля 1992 года можно рассматривать как проявитель важных черт личности писателя. Примерно девяносто процентов первого за шестнадцать с половиной лет письма к дочери занимает традиционный для Виктора Петровича подробный рассказ о себе, своей работе, жене, внуках и очередные суждения о народе. Только затем «чуткий» сердцевед обращается к Анастасии: «Что я должен сделать, чтобы помочь тебе? Чем? Когда? Как? Письмом, даже самым длинным, не поможешь. В Вологду я приехать не могу. Всё. Эта земля, этот город со смертью Ирины отделены от меня непреодолимой преградой – могилой, которую я уже не смогу переступить» [C. 607].

Итак, символично, что общение с дочерью Анастасией Астафьев начинает со лжи. После смерти дочери Ирины в 1987 году Виктор Петрович как минимум один раз был в Вологде. В письме в редакцию газеты «Ленинградская правда» от 19 ноября 1991 года (то есть меньше, чем за три месяца до письма к Анастасии) Астафьев сообщает: «Осенью прошлого года, во второй половине сентября, будучи в Вологде <…>, я одновременно направил семи адресатам в Ленинград 4 тома моего собрания сочинений <…>. В Вологде, на четвёртом почтовом отделении, откуда я отправил книги…» [С. 597].

В письме к дочери Астафьев задаёт вопросы, характеризующие его вполне определённо: «Может, мне позвать тебя?

Или в деревню, я там живу летом, или в другое какое место?» [C. 607-608].

После этих странных вопросов Виктор Петрович вновь рассказывает о своей жене, о себе. И только в конце письма, мимоходом упоминается «безответственный поступок» 1974 года (как мягко, щадяще выражается Астафьев, когда речь идёт о нём), в результате которого Анастасия появилась на свет.

Заключительные слова письма воспринимаются как отписка с нужными, формально-правильными словами: «Благословляю тебя, целую в умную голову и желаю, чтобы она не воскружилась в этом возрасте и дальше, Бог даст (отец, понятно, ничего не даст. – Ю.П.) лучше всё будет.

Храни тебя Бог» [С.608].

Далее Виктор Петрович в общении с дочерью взял очередной перерыв на пять с лишним лет. 10 мая 1997 года своё молчание (про помощь, встречу, обещанную в 1992, забыто) Астафьев объяснил смехотворно-неубедительно: «Затерялись твои письма, и адреса у меня не было. В Вологде же нет таких людей, чтобы я мог у них доверчиво спросить адрес Зины Чернышовой». И это говорится о городе, в котором живут сын писателя Андрей и прозаик Балакшин, письма к которому неизменно начинаются словами «Дорогой Роберт!».

Астафьев, желая, видимо, как-то оправдаться перед почти 22-летней дочерью, которую он ни разу не видел и ничем никогда не помог, цинично сообщает Анастасии следующие пикантные подробности её зачатия: «по слабости мужицкой, пагубе плотской попал и я»; «Ни любви, ни даже банального ухажёрского периода или топтания возле дамы не было…» [С.774].

В этом письме Виктор Петрович проявляет удивительную душевную глухоту. В очередной раз информируя дочь о том, что ему «в Вологде уже не бывать…неподъёмно», Астафьев тут же говорит о необходимости «лететь в Петербург (это подъёмно? – Ю.П.) за Пушкинской премией» [С. 774]. То есть встреча с дочерью для писателя – событие менее важное, чем получение литературой премии.

Когда в этом же письме Астафьева возникает тема встречи с дочерью, то неловко, стыдно становится за писателя. «Думал я, думал и ничего не придумал (за пять с лишним лет!!! – Ю.П.) насчёт нашей встречи – здесь исключается. Я и без того весь в сплетнях, подозрениях и поношениях от коммунистов, которые не брезгуют и за мной следить, телефон прослушивать, письма изымать (вообще невероятные страшилки о «коммуно-фашистах», готовых пролить кровь, Астафьев рассказывал более десяти лет многим. Он шёл в ногу с преступным режимом, с многочисленными ельциноидами от политики, литературы, журналистики, СМИ. Правда, периодически в своей неудержимой фантазии Виктор Петрович их превосходил. – Ю.П.) В ином месте? Я на подъём тяжёл сделался и ни на каких сессиях в Москве не бываю» [С. 775].

Однако, через месяц забывчивый Астафьев сообщает дочери: «…полетел в Питер-Москву, в Питер на конференцию, в Москву – за премией» [С. 777]. Затем «тяжёлый», «неподъёмный» писатель махнёт в сентябре на неделю на Урал, в октябре – в Брюссель через Москву…

Поражает и одновременно воспринимается как закономерность, ожидаемая данность личности Астафьева, следующее его признание: «Ко внукам, ко взрослым теперь, не смог привязаться (Польке 14 лет, Витьке – 21 год) – они мне чужи, не только по дурному эгоизму, а просто чужи, и всё, чем они больше вырастали, тем более отдалялись от меня или я от них, или то и другое. Сейчас ничего, кроме раздражения они во мне не вызывают. И я не могу быть с ними вместе» [С. 775].

В системе ценностей Астафьева конца 1980-1990-х годов личное «я», литература, природа, погода занимали более важное место, чем внуки и дочь Анастасия. Своим эгоцентризмом Виктор Петрович напоминает Юрия Живаго: и Астафьев, и герой романа Пастернака бездетны не по факту, а по душевно-духовному складу личности, абсолютной отцовской глухоте.

Справедливости ради заметим, что всё же в 1999 году Астафьев попытался помочь дочери устроиться на работу. Проснулись ли в Викторе Петровиче отцовские чувства, или он сделал это по необходимости, держа в уме тот факт, что Анастасия может в любой момент наговорить лишнее? На данный вопрос затрудняемся ответить. Письмо же к дочери от 13 марта 2000 года (последнее из изданных) свидетельствует: сценария с заговорившей дочерью Виктор Петрович опасался. «Твоя новость насчёт смены фамилии меня почти не удивила, это ожидалось, мама-то всегда была с авантюрным уклоном. Но, если тебе так лучше, удобней жить и способней устраивать свои дела, ради Бога делай, как тебе хочется, только особо не афишируй мои прошлые грехи. Но девка ты при уме и, думаю, на такую дешёвку не пойдёшь» [С. 846].

20 декабря 1974 года (за 8 месяцев до рождения Анастасии) в письме к Валентину Распутину Виктор Петрович, вспоминая природу Байкала, приводит слова Л.Н.Толстого: «Пусть она, эта цивилизация, погибнет к чёртовой матери, вот только музыку жалко». Это высказывание сопровождается признанием Астафьева: «а мне природу. Цветы вот эти, пташек, почему-то особенно маленьких, и ещё ребятишек» [С. 244].

Сказано красиво, трогательно. Подобное отношение к ребятишкам проявляется и в одном из лучших рассказов Астафьева «Жизнь прожить», и в его поздней повести «Обертон». Главный герой этого произведения Сергей Слесарев ошеломляюще трагично воспринимает  страшную смерть «мучеников русских», сожжённых заживо бандеровцами (именуемыми в произведении бендеровцами). Особенно жаль Слесареву (до «стонов души») ребёнка Вовку, «успевшего сказать миру всего четыре слова».

Однако далее тот же герой спокойно, буднично, без каких-либо эмоций, «стонов души» рассказывает о своей послевоенной жизни следующее: «Родились дети, девочка и мальчик – больше-то нам не потянуть с нашим слесарно-малярным прибытком. Всех остальных детей Дарья снесла на помойку, сперва тайком на поселковую, а после разрешения абортов сбросила их в больничное ёмкое корыто советской медицины».

Здесь голос героя и голос автора не только сливаются воедино, но и второй явно довлеет над первым. «Корыто советской медицины» – это, конечно, трансляция взглядов «позднего» Астафьева, а не выражение слесаря, профсоюзного функционера.

Очевидно и другое: ударение в истории с абортами нужно делать не на слове «советский» (ведь данное явление – не порождение власти, люто ненавидимой Астафьевым), а на том, что испытывали во время абортов Дарья и её муж.  Но автору «Обертона» такая мысль даже в голову не приходит, о чём свидетельствует зияющая повествовательная лакуна.

Скорее всего, в «Обертоне» писатель наделил Слесарева и Дарью собственным отношением к абортам. Как следует из письма Астафьева к Александру Борщаговскому от 6 мая 1968 года, жена писателя сделала 21 аборт. Но никогда и нигде Виктор Петрович, беспощадно бичующий многих и многих за их реальные и мнимые грехи, не возвращается к теме убийства собственных детей, не говорит о своей вине, страданиях…

Как видим, история с дочерью Анастасией и отчасти с внуками закономерно продолжает абортивную линию в жизни Астафьева. И если вернуться к письму 1974 года, то можно сказать: для Виктора Петровича жалеть природу (голубые незабудки и прочее), абстрактных или чужих ребятишек  было гораздо легче и естественнее, чем собственных детей, рожденных и нерождённых.

***

 В 1967 году Виктор Астафьев в письме к Александру Макарову говорит об опасении, которое высказал ему трагически живущий Константин Воробьёв: «Кабы усталость и раздражение не переросли в озлобление» [С. 110]. Альтернативой этому чувству и движущей силой русской литературы Астафьев справедливо называет любовь. Не лишним было бы вспомнить известное пушкинское высказывание, где озвучено главное: «… нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви» (Пушкин А.С. Александр Радищев // Полн. собр. соч. в 10 т. – Т.7 – Ленинград :  Наука, 1978. – С. 246). Астафьев же свои размышления на данную тему заканчивает словами: «Не дай бог нашей литературе утерять её самое главное достоинство» [С. 110].

«Поздний» Астафьев главное достоинство русской литературы почти утратил. Помимо сказанного об этом свидетельствует солдатская – публицистическая и художественная – «правда» писателя. О ней речь в следующей статье.

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Юрий Павлов:
Все статьи автора
"Русофобия"
Русские добровольцы готовы переименовать Стамбул в Царьград…
Без решения «проблемы Карабаха» Азербайджан не может стать членом НАТО, к чему давно стремится под патронатом Турции
28.09.2020
Трамп, прекрати убивать афроамериканцев! Уходи!
Не будет ни Трампа, ни Америки, не будет и самих выборов в США
28.09.2020
Соловей – еще один «отец русской демократии»
Что мешает прихлопнуть всю революционную камарилью?
28.09.2020
Все статьи темы
"75-летие Великой Победы"
«История, рассказанная народом»
Проект, который никогда не закончится
28.09.2020
«В истории Великой Отечественной войны ещё много белых пятен»
Писатель Геннадий Сазонов на творческой встрече представил свою новую книгу «На огневой черте»
28.09.2020
Мюнхенский сговор. Приглашение в ад
Документальный фильм
28.09.2020
Митрополит Константин освятил часовню св.кн. Александра Невского
Часовня возведена в память о воинах, павших в боях за освобождение Карельской земли в годы Великой Отечественной войны
25.09.2020
Все статьи темы
Последние комментарии
Все ждали чипизацию, а оно вот как вышло!
Новый комментарий от электрик
2020-09-30 21:57
Пожалуйста, проснись, товарищ Сталин
Новый комментарий от электрик
2020-09-30 21:54
Учиться у Сталина
Новый комментарий от Русский Иван
2020-09-30 19:24
«COVID-19 - дымовая завеса»
Новый комментарий от Валерий
2020-09-30 18:18
Худшие дебаты кандидатов в президенты в истории США?
Новый комментарий от Потомок подданных Императора Николая II
2020-09-30 17:31
Исторический Капитализм
Новый комментарий от Русский Сталинист
2020-09-30 15:07